— Ну и дурак же я, — тихо произнёс Роман, тяжело опускаясь в кресло и закрывая лицо ладонями. — Ведь чувствовал, знал… Понимал, чем всё закончится. Она всегда была такой.
Мария подошла к мужу и мягко обняла его за плечи. Ей было больно за него, за испорченный отпуск, за растерянных детей, которые, наверное, до сих пор не могут понять, почему мама Дарины плакала и в раздражении бросала вещи в чемодан.
— Ты не дурак, — едва слышно сказала она. — Просто… это семья. А с родными всё куда сложнее.
Оксана уехала тем же вечером. Она заказала такси до автовокзала в Бургасе и, судя по тому, как с грохотом захлопывала двери, прощаться ни с кем не собиралась. Бледная, с опухшими от слёз глазами, Дарина махнула Данилу из окна машины.
Оставшиеся четыре дня тянулись в гнетущем спокойствии. Море по‑прежнему было тёплым и ласковым, солнце щедро палило, но горечь так и не исчезала.
Роман ходил мрачнее грозовой тучи. Мария пыталась отвлечь его разговорами и прогулками, однако понимала: рана, оставленная сестрой, быстро не затянется.
Домой они вернулись через неделю. Разобрали чемоданы, разобрали горы стирки, погрузились в привычные заботы — и вместе с ними пришла тишина.
Телефон Оксаны молчал. Ни сообщений, ни звонков, ни переводов. На третий день после возвращения Роман всё‑таки набрал сам. Ответила Дарина.
— Роман? — тихо спросила она. — Мама спит. Она говорит, что у неё депрессия после того ужасного отпуска, где её все обижали. И просила, чтобы вы больше не звонили.
Роман медленно убрал телефон от уха. Мария заметила, как у него напряглась скула.
Прошли две недели, затем месяц, потом второй… Оксана напоминала о себе лишь изредка: ставила лайки под фотографиями общих знакомых в соцсетях, но их заявки в друзья оставляла без ответа.
Роман написал ей короткое, почти деловое сообщение: «Оксана, здравствуй. Как ты? Напоминаю о долге — 47 тысяч. Сообщи, когда сможешь перевести».
Ответ появился спустя три дня — сухой и отчуждённый: «Считаю, что мы ничего друг другу не должны. Вы испортили мне и моему ребёнку отпуск своим хамством и жадностью. Моральный ущерб перекрывает ваши гроши. Больше не пиши».
Роман молча показал сообщение Марии. Его руки заметно дрожали.
— Представляешь? Она ещё и нас выставила виноватыми.
— Роман, отпусти это. Это не просто деньги — это плата за то, чтобы этот человек исчез из нашей жизни. Мы её больше не увидим. И, возможно, это к лучшему. Сорок семь тысяч — невысокая цена за такой урок.
Он притянул её к себе и уткнулся носом в её макушку.
— Прости меня, что тогда не послушал тебя и втянул во всё это…
— Ты хотел как лучше, — тихо ответила Мария. — Мы оба хотели. Иногда так бывает.
Оксана и правда словно растворилась. На семейных праздниках она больше не появлялась, ссылаясь то на занятость, то на плохое самочувствие.
Дарину Мария изредка замечала на фотографиях у других родственников в соцсетях — девочка повзрослела, стала серьёзнее.
Иногда по вечерам, сидя на своей веранде — небольшой, городской, но такой родной, — Мария вспоминала ту болгарскую террасу, увитую виноградом.
Она думала о том, как легко лишиться душевного покоя и родственных связей из‑за пригоршни купюр и чрезмерных амбиций.
И о том, как горько понимать, что для кого‑то твоя доброта — всего лишь слабость, которой удобно воспользоваться.
Но чаще всего она благодарила судьбу за то, что они с Романом — одна команда. И что их маленькая семья — крепость, куда больше не войдут те, для кого «свои» — всего лишь удобный ресурс.