Они устроились за стол вдвоём. Наслаждались оливье, который получился на удивление вкусным. Пробовали селёдку под шубой — она была воздушной, с тонкими слоями и нежным вкусом. А потом настал черёд торта — неровного, далёкого от совершенства «Наполеона», но именно он оказался самым вкусным в их жизни. Потому что был приготовлен с душой. Потому что за ним стояло не желание произвести впечатление, а искреннее стремление порадовать любимого человека.
— Знаешь, — сказал Богдан, облизав ложку с кремом, — Ульяна скоро позвонит. Завтра или послезавтра. Начнёт требовать извинений. Скажет, что у неё скачет давление, что мы её чуть ли не в гроб загоняем.
— И как ты ей ответишь? — осторожно поинтересовалась Зоряна.
Богдан задумался, глядя на мягкий свет торшера.
— Скажу ей, что люблю её. Что она всегда останется моей матерью. Но теперь у нас в семье другие правила. Моя жена — не служанка и не мишень для насмешек. И если она хочет быть частью нашей жизни, ей придётся научиться уважать Зоряну. В противном случае… — он пожал плечами, — это будет её выбор — остаться одной.
— Это будет непросто для тебя… — прошептала Зоряна и сжала его ладонь.
— Да, тяжело будет, — кивнул он. — Но знаешь что? Потерять тебя было бы ещё больнее. Я видел сегодня тебя перед ней: как ты стояла твёрдо и уверенно; как защищала себя, наш дом и наши отношения… Ты была словно богиня войны: красивая и грозная одновременно. И я понял: вот она — моя женщина. Не покорная тень без голоса, а настоящая личность с характером. Я не могу позволить себе потерять такую женщину.
Зоряна улыбнулась; в этой улыбке смешались усталость и облегчение, а ещё любовь такая сильная и глубокая, будто бездонное море.
— Ты меня не потеряешь, глупыш… Я же из хрущёвки! Мы там крепкие…
Они снова рассмеялись вместе; их смех был лёгким и чистым, как пламя свечей на праздничном торте. За окном моросил дождь; капли ритмично стучали по стеклу… А в маленькой однокомнатной квартире царили тепло и покой: на столе дожидался кривоватый «Наполеон», догорали свечи… И двое держались за руки так крепко, будто впервые за долгое время почувствовали себя по-настоящему свободными.
Утром Зоряну разбудил звонок телефона. На экране высветилось: «Ульяна». Она перевела взгляд на спящего Богдана… потом снова на телефон… И ответила:
— Алло?
— Зоряночка… — голос Ульяны звучал натянуто; в нём угадывалась попытка наладить контакт. — Я… хотела поговорить…
— Слушаю вас… — сказала Зоряна спокойно и села на кровати под одеялом.
— Вчера я… перегнула палку… Ну или выразилась неудачно… Понимаешь ведь: я так привыкла заботиться о Богдане… иногда просто переусердствую…
Ульяна явно ожидала от неё слов утешения или хотя бы примирения: мол «всё нормально», «не держу зла»…
Но Зоряна молчала.
— Ну… короче говоря… давай забудем всё это? Я сегодня приеду забрать торт свой забытый… И мы…
— Ульяна… — перебила её Зоряна мягко, но уверенно.— Вы можете приехать за тортом без проблем. Но если вы хотите снова приходить к нам домой – нужно кое-что обсудить всерьёз. Вы назвали меня «прилипалой из хрущёвки». Оскорбили меня при всех присутствующих. Пока вы искренне не извинитесь – а не просто скажете «не так выразилась» – двери этого дома для вас закрыты.
Повисла долгая пауза.
— Ты мне условия ставишь?
— Нет,— спокойно ответила Зоряна.— Я обозначаю границы допустимого по отношению ко мне как к человеку и хозяйке этого дома. Я уважаю вас как мать моего мужа – но унижать себя никому больше не позволю – даже вам лично… Подумайте об этом хорошо… Если решите извиниться – звоните нам сами… Мы всегда рады видеть гостей – тех гостей, кто уважает хозяев дома…
Она отключила вызов прежде чем услышала ответ собеседницы… Руки дрожали от напряжения; сердце билось учащённо… Но внутри разливалось новое чувство – гордость собой… Она наконец-то произнесла то важное «нет», которое должна была сказать ещё два года назад…
Богдан приоткрыл один глаз:
— Это мама звонила?
Зоряна легла рядом с ним под бок:
— Ага…
— И что ты ей сказала?
— Правду…
Он обнял жену крепко-крепко и поцеловал в макушку:
— Люблю тебя… девочка из хрущёвки…
Зоряна усмехнулась:
— А я тебя люблю… маменькин сынок…
Они ещё долго лежали рядом молча – слушая утреннюю тишину города за окном…
А на кухне тем временем стоял тот самый «Наполеон» – неровный внешне и идеальный внутри…
Домашний.
Настоящий.
И именно таким должно было быть их счастье.