Дверь распахнулась прежде, чем Оксана успела вставить ключ в замочную скважину. На пороге стоял Виталий — с её старым, когда-то розовым, а теперь потрёпанным чемоданом в руке.
— Забирай свои вещи и уходи, — произнёс он спокойно, но голос его звучал холодно, словно сталь. Чемодан он поставил прямо на пол в прихожей; от удара щёлкнул слабый замок. — В этом доме правила устанавливаю я.
Из гостиной выбежала Ганна — его дочь, её сводная сестра. Лицо девочки застыло в испуге.
— Тату, что ты творишь? Пожалуйста, прекрати!
— Это тебя не касается, Ганна. Иди к себе, — бросил Виталий, даже не взглянув на неё.
Оксана осталась стоять неподвижно. Пальцы начали неметь от напряжения. Она смотрела на чемодан — уродливый и облезлый кусок её жизни, сжатой до минимума и оставленной на паркете той самой квартиры, где она десять лет драила полы. Затем медленно наклонилась и взялась за ручку.
— Ясно… — прошептала она почти беззвучно. — Всё ясно.
Развернувшись, она потянула чемодан за собой к выходу. За спиной слышались сдавленные всхлипы Ганны. Дверь захлопнулась так громко и глухо, будто закрылась навсегда.
Это произошло ровно через месяц после того как не стало Людмилы. Болезнь унесла её стремительно: рак не оставил времени ни на прощание, ни на примирение. После неё осталась тишина в трёхкомнатной квартире и горечь невысказанных слов. С уходом Людмилы Виталий стал чужим человеком почти мгновенно. Раньше его холодность сглаживалась маминым теплом — теперь же некому было стать между ними.
— Ты здесь не зарегистрирована, — однажды заявил он за утренним чаем без единого взгляда в её сторону. — По документам ты мне никто. Так что имей это в виду.
Оксана запомнила эти слова надолго. Она продолжала мыть посуду, убирать квартиру и готовить еду для всех так же старательно, как раньше. Ей казалось: это её дом… Но оказалось иначе — она была лишь служанкой при семье, которая больше не нуждалась в ней.