Она поднималась с первыми лучами солнца и возвращалась, когда на улице уже сгущались сумерки. Но каждый вечер, переступив порог своей комнаты и закрыв за собой дверь, чувствовала — здесь её никто не прогонит.
Спустя две недели в дверь постучали. На пороге стояла Ганна — испуганная, с синяками под глазами.
— Он… он выгнал и меня, — всхлипывая, произнесла она. — Мы поссорились из-за тебя. Я сказала ему, что он подлец. А он ответил, что я ему не дочь, если встаю на сторону чужой.
Оксана впустила её внутрь и налила горячего чаю. Ганна плакала навзрыд, рассказывая о том, как Виталий начал пить после их ухода и всё твердил одно: все его предали.
— Я не знаю теперь, куда мне идти… — рыдала она.
Оксана смотрела на неё — на ту самую девочку, которая всегда была любимицей отца дома. А теперь оказалась такой же изгнанной, как и она сама когда-то. В ней не было ни капли злорадства — лишь глубокая усталость и тяжесть внутри.
— Оставайся здесь, — тихо сказала Оксана. — Места хватит нам обеим.
Они обустроились в мастерской: тесновато было вдвоём на одном диване, но это напоминало детство. Как-то вечером Оксана собирала свадебный букет из белых роз с веточками эвкалипта. Ганна наблюдала за её уверенными движениями и вдруг прошептала:
— Прости меня… За то время тогда… За то, что я не встала за тебя…
Оксана положила секатор на стол и повернулась к ней. Она не улыбнулась, но взгляд стал мягче.
— Не стоит просить прощения… Мы просто жили там, где любовь нужно было заслуживать каждый день. Сейчас нам больше не нужно никому ничего доказывать.
Она вновь повернулась к цветам и ловко перевязала стебли бечёвкой. Букет получился ровным и благородным — таким же достойным и сильным, как она сама теперь стала.