А теперь она уходит. Совсем одна.
Вечером я рассказала об этом детям.
Мария отреагировала мгновенно:
— Мам, это шутка?
— Нет, всё серьёзно.
— Она выгнала нас на улицу! Зимой! Мне было всего пять лет, я помню. Помню, как ты несла Макара на руках по морозу. Помню, как мы провели ночь на вокзале — идти было некуда.
— Она ваша бабушка.
— Она сама сказала, что мы ей не родня! «Чужая кровь» — ты ведь помнишь? А я — тем более. Я это всю жизнь в себе ношу.
Сейчас Марии двадцать. Она работает медсестрой в городской больнице. Красивая, умная и непреклонная. Характер — вылитая я. Или, может быть, бабушка — если уж быть честной до конца.
— Мария, я не прошу тебя ехать со мной. Просто хочу, чтобы ты поняла меня.
— Поняла что? Что ты собираешься помогать женщине, которая разрушила нам жизнь?
— Я не хочу повторить её путь.
Мария замолчала.
— В каком смысле?
— Когда нам было плохо — она отвернулась. Если я поступлю так же сейчас… чем тогда отличаюсь от неё?
Макар сидел в углу и молчал. Ему восемнадцать лет, он студент-программист. Ту ночь он почти не помнит — был слишком мал. Но историю слышал не раз.
— Мам… — тихо сказал он. — Делай так, как считаешь правильным. Мы с тобой.
Мария только фыркнула и промолчала.
На следующий день я отправилась в больницу.
Я нашла её в общей палате на четверых человек — самой дешёвой из возможных: для тех, у кого нет средств на комфортные условия. Четыре кровати, старенькие тумбочки и воздух с запахом лекарств и безысходности.
Галина лежала у стены: маленькая фигурка с осунувшимся лицом и потухшими глазами.
Пятнадцать лет назад она была совсем другой: крупная женщина с властной осанкой и тяжёлым взглядом хозяйки дома и судеб окружающих людей. Когда она входила в комнату — все замолкали; когда говорила — слушали без возражений. Её слово всегда было последним.
А теперь передо мной лежало лишь её слабое подобие: правая сторона тела обездвижена после инсульта, рука скрючена судорогой, лицо перекошено болезнью… глаза закрыты.
Я стояла у дверей и никак не могла заставить себя подойти ближе: ноги словно приросли к полу от тяжести воспоминаний.
Потом она открыла глаза… увидела меня… узнала…
Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга сквозь пятнадцать лет молчания между нами…
Я ждала чего угодно: гнева… крика… «Уходи отсюда!» Но вместо этого она просто отвернулась к стене…
Я подошла ближе и присела рядом на стул у кровати:
— Я пришла узнать… что вам нужно…
Тишина…
— Врач сказал: через неделю вас выпишут домой… Понадобится уход… Алексей не выходит на связь…
Она по-прежнему молчала… даже головы не повернула…
— Галина… Я не прошу вас говорить со мной… Просто скажите одно: вы хотите вернуться домой или предпочитаете дом престарелых?
Долгая пауза… почти мучительная… Потом еле слышный ответ:
— Домой…
— Хорошо…
Я поднялась и вышла из палаты… В коридоре прислонилась к стене… руки дрожали…
Зачем я всё это делаю? Для чего мне всё это нужно?
Но ответ уже был внутри меня давно известен… Мне нужна была правда… Всё эти годы внутри жило беспокойство – что-то важное оставалось непонятым… И теперь я хотела докопаться до сути…
Следующие две недели превратились в бесконечную гонку без передышки…
Утром – работа; вечером – к свекрови: готовить еду, прибирать комнату, помогать с процедурами ухода… Потом домой – к детям… Пять часов сна – и всё сначала…
Мы почти не говорили друг с другом – только необходимое по делу… Я делала то, что нужно было сделать – она лежала молча и смотрела куда-то вверх…
Дом за эти пятнадцать лет почти не изменился – те же занавески на окнах; тот же старый комод; тот же скрип половиц под ногами… Всё застыло во времени – будто музей прошлого…
На стенах висели фотографии Алексея: Алексей ребёнком; Алексей в военной форме; Алексей выпускник; Алексей жених на свадьбе… Много свадебных снимков – но все они обрезаны по краям… Меня там нет…
Однажды взгляд зацепился за одну из рамок – остановилась невольно… Взяла фото в руки: края неровные – видно сразу: вырезано намеренно… Моё платье исчезло вместе со мной…
Она вычеркнула меня из семейной истории так старательно — будто никогда меня здесь не было…
Я поставила рамку обратно и промолчала…
Через неделю во время уборки шкафа наткнулась на старую коробку из-под обуви — перевязанную лентой…
Открыла её осторожно…
Внутри аккуратно сложены детские вещицы: распашонки, пинетки, чепчики — те самые вещи моих детей времён их жизни здесь… Я была уверена — свекровь давно всё выбросила…
И среди них — рисунок детской рукой: цветочки-кривульки да солнышко над домиком… И надпись неровными буквами: «Бабушке от Марии».
Я вспомнила этот рисунок сразу — Мария нарисовала его за несколько дней до той ужасной ночи… Принесла бабушке гордая такая — а та разорвала его прямо при ней со словами «мазня»…
Мария тогда весь вечер проплакала…
И вот он снова передо мной — тот самый рисунок… Склеенный прозрачным скотчем по рваным краям… Сохранённый несмотря ни на что…
Я аккуратно положила его обратно в коробку и закрыла шкаф дверцей…
В тот вечер впервые за много лет я посмотрела на Галину иначе… Не как на врага или источник боли… А как просто на человека со своей историей ошибок и сожалений…