— Почему ты это делаешь? После всего, что было?
— Потому что не хочу, чтобы мои дети росли с ненавистью в сердце. Это слишком тяжёлое бремя. Я знаю — я несла его пятнадцать лет.
Прошёл месяц.
Я сидела на кухне с чашкой чая, когда приехала Мария. Без звонка, без предупреждения — просто вошла в дом.
— Мам, мне нужно поговорить с бабушкой.
Я едва не поперхнулась.
— Что?
— Ты всё мне рассказала. Про папу, про его измену, про ту ночь. Я думала об этом всю неделю. И поняла: мне нужно услышать её самой.
— Мария, ты уверена?
— Абсолютно.
Я не стала её отговаривать. Отвела в комнату и оставила их наедине.
Они беседовали почти час. Я сидела на кухне и слушала тишину. Потом доносились голоса. Потом снова наступала тишина.
Когда Мария вышла, глаза у неё были заплаканные.
— Ты плакала?
— И она тоже.
Мария присела рядом со мной и взяла меня за руку.
— Мам, она рассказала про тот рисунок… Помнишь? Я подарила ей его ещё маленькой девочкой…
— Конечно помню.
— Она призналась: порвала его от страха… Испугалась того, что любит нас сильнее, чем положено. Даже больше собственного сына… Тогда ей казалось это неправильным…
— А потом?
— Потом склеила рисунок и хранила все эти годы. Пятнадцать лет подряд доставала его каждый день… И ненавидела себя за то решение…
Я молчала, не зная что сказать.
Мария продолжила:
— Я её не оправдываю… Но я работаю медсестрой — я видела смерть… Видела людей в одиночестве перед концом… Видела страх в их глазах… Не хочу, чтобы с ней было так же…
— Что ты ей сказала?
Мария достала из сумки лист бумаги и развернула его — тот самый детский рисунок: неровные цветы, солнце и надпись «Бабушке от Маши».
— Я забрала его обратно… Сказала ей: нарисую новый — когда она поправится…
Слёзы сами покатились по щекам. Я обняла дочь крепко-крепко.
— Я тобой горжусь… — прошептала я сквозь слёзы.
— Это ты меня такой воспитала… Мамочка…
Через неделю приехал Макар. Потом они стали приезжать вдвоём — сначала раз в неделю, потом чаще…
Галина начала меняться прямо на глазах: заговорила больше обычного, стала улыбаться чаще… Делала упражнения для руки — несмотря на то что врачи не давали надежд… Она ждала каждого визита своих внуков…
Однажды я помогала ей выйти на крыльцо — она вдруг остановилась:
— Подожди…
— Что случилось?
Она протянула мне фотографию — свадебную… Целую… Не обрезанную… Мы с Алексеем у загса: молодые и счастливые…
— Откуда она? Я думала вы уничтожили все снимки…
— Одну оставила… Прятала в шкатулке… Не смогла выбросить…
Я смотрела на фото: своё юное лицо… Алексея… Он улыбался тогда – красивый и беззаботный… Мой муж… Отец моих детей… Человек, который предал меня…
Галина протянула снимок:
— Возьми… Это часть твоей жизни… Пусть даже не такой жизни, как ты мечтала… Но всё равно часть…
Я взяла фотографию молча…
Сейчас я сижу на веранде и наблюдаю за тем, как Мария помогает бабушке спуститься по ступенькам крыльца. Макар поддерживает её с другой стороны. Впервые за полгода она выходит во двор…
Солнце ярко светит. Снег тает под ногами. Весна вступает в свои права…
Галина поворачивается ко мне:
— Присядь рядом…
Я опускаюсь рядом с ней на лавку.
Она говорит тихо:
— Я этого не заслуживаю…
Я пожимаю плечами:
— Возможно…
Она смотрит прямо перед собой:
— Тогда почему?..
Я отвечаю спокойно:
— Потому что дети имеют право знать бабушку… А вы имеете право попытаться всё исправить…
Она берёт меня за руку – пальцы слабые-слабые…
Шепчет:
― Спасибо…
― За что?..
― За то, что оказалась лучше меня…
Я качаю головой:
― Нет… Просто усталость взяла верх над злостью… Ненависть слишком тяжело носить внутри себя…
К нам подходит Мария и садится рядом. Из сумки достаёт лист альбомной бумаги и разворачивает его перед Галиной.
Новый рисунок: цветы снова распустились под солнцем возле домика; подпись гласит: «Бабушке от Маши. Пятнадцать лет спустя».
Галина долго смотрит на него; губы дрожат; затем она берёт Марию за руку – здоровой рукой – левой – и прижимает к себе крепко-крепко…
― Родная кровь…, ― шепчет она едва слышно…, ― родная…
Я смотрю на них троих – бабушка…, дочь…, сын…. Три поколения одной семьи….
Пятнадцать лет назад прозвучало «чужая кровь»…
А сегодня – «родная»….
Может быть прощение нужно вовсе не тому человеку, кого прощают…
А тому – кто сам отпускает боль…
Чтобы перестать жить прошлым…
Чтобы избавиться от ненависти…
Чтобы начать дышать полной грудью вновь….
Моя седая прядь никуда не делась.
Она всё так же лежит надо лбом – белая как снег.
Но теперь это уже не напоминание о боли.
Теперь это просто часть меня.
Фрагмент истории,
которая могла сломать,
но только закалила внутри.
Потому что иногда чужая кровь становится ближе родной —
если дать ей шанс жить заново вместе с тобой…