Оксана вышла из дома в лёгком домашнем платье и, заметив Наталью, на мгновение застыла.
Затем на лице её появилась улыбка — та самая, которую пытаются сделать максимально естественной. — Наташ, почему ты не предупредила? — сказала она, поправляя волосы. — Я только что чай заварила.
Садись. — Вчера к тебе заходил Олег, — сообщила Наталья, не присаживаясь. — Авточат прислал фото.
И он сам это сказал.
Мне нужно услышать это от тебя.
Говори правду.
Оксана прикусила губу и отвела взгляд к вишне: — Он привёз доски.
Я просила.
Мы поговорили.
У него сейчас трудности на работе, а вы ссоритесь постоянно.
Я… я хотела его поддержать. — Поддержала, — кивнула Наталья. — Ты так называешь.
Он — тоже. «Она меня любит и слушает».
Это он произнёс.
Вчера.
Мне.
С порога.
Ты осознаёшь, что у нас больше нет «нас»?
Не потому, что вы «что-то сделали».
А потому, что вы решили считать это нормой.
И потому что он поверил, что наш брак — это мой «крик», а не наша общая жизнь.
Оксана глубоко вздохнула, словно погрузилась под воду: — Наташ… у нас была многолетняя дружба.
А у меня… ты сильная.
А я одна.
Я ошиблась.
Наверное, не стоило так.
Но я так устала быть одна.
Рядом с ним было… облегчение. — Ты нашла облегчение в моём доме, — тихо сказала Наталья. — Среди моих стен и чашек.
Я больше не буду к тебе приходить.
И ты ко мне — не заходи.
Давай хотя бы честность сохраним.
Оксана закрыла глаза, кивнула, и на мгновение Наталье стало её жаль — так, как жалеют человека, который сам себе вырыл яму и стоит в ней, не веря, что он это сделал.
Но жалость быстро исчезла, как только Оксана открыла глаза и привычным тёплым голосом произнесла: — Если что, звони.
Я всегда рядом. — Ты была рядом, когда мне от этого стало больно, — ответила Наталья. — Дальше — не надо.
Она сняла с гвоздя у двери запасной ключ от калитки, который остался с прошлого лета, повесила на крючок и вышла.
Верёвку на калитке затянула туже, чем была, чтобы ветер не хлопал.
Дома Наталья достала с верхней полки коробку с вышитым полотенцем, сняла ленту и аккуратно убрала в шкаф.
Подарок стал лишним.
На кухне, где вчера звучали их голоса, Наталья вымыла чашки, сняла со стены фотографию троих — они с Олегом и Оксаной у речки — и убрала в ящик.
Не разбила и не порвала.
Просто спрятала, чтобы не видеть.
После этого она позвонила дочери — Кате, студентке третьего курса.
Катя выслушала молча и спросила, когда ей приехать.
Наталья ответила, что не стоит, сессия, не отвлекайся. «Ты уверена?» — спросила дочь. «Уверена», — подтвердила Наталья.
Олег сначала пытался вести себя так, будто ничего не изменилось.
Он приходил, разувался, просил ужина: «Давай без истерик».
Когда Наталья показала заявление, он отшатнулся и начал убеждать: «Мы же пережили столько — ипотеку, ремонты, роддом… Неужели из-за этого?» Она слушала спокойно, не вступая в спор — спорить было уже бессмысленно.
На третий день он сорвался: «Ты всё разрушила!», захлопнул дверь и ушёл к своей «тишине».
Наталья не разрушала — она лишь выносила на свет то, что уже треснуло.
В МФЦ она подала заявление, оплатила пошлину и расписалась.
Возвращаясь, зашла на рынок и купила кувшин огурцов, укроп, морковь.
Домой шла медленно, словно взвешивая каждый шаг, чтобы они совпадали с чем-то важным.
В квартире пахло чистящим средством и бумагой.
Она достала из шкафа чемодан, аккуратно сложила туда вещи Олега — изношенные рубашки и свитера, носки, ремень.
Чемодан поставила в коридор у стены.
На него положила записку: «Забери, пожалуйста».
Без «прости» и «если что».