Мать ушла в среду днём, строго наказав дочери не выходить за калитку. Когда Полина укладывалась спать, печка ещё хранила тепло, но к утру изба совсем остыла.
Проснувшись и не обнаружив матери, девочка выбралась из-под одеяла, сунула босые ноги в валенки и поспешила на кухню. Всё вокруг оставалось по-прежнему.
На столе темнела закопчённая кастрюля. Полина помнила, что внутри лежали четыре картофелины в мундире. Две она съела накануне вечером. У стены стояло почти полное ведро воды.
Очистив оставшиеся картофелины, девочка позавтракала, обмакивая их в соль и запивая холодной водой. Из подпола тянуло сыростью и стужей, и она снова юркнула под одеяло.
Лёжа в постели, Полина вслушивалась в уличные звуки. Ей всё казалось, что вот-вот хлопнет калитка и вернётся мама. Та растопит печь, и по дому разольётся тепло. Сварит картошку, высыплет её на стол, а Полина будет перекатывать горячие клубни с ладони на ладонь, остужая их.
В прошлый раз мама принесла два пирожка с капустой, и девочка съела их, запивая горячим чаем. Теперь ни пирожков, ни чая не было, и, главное, за окнами уже сгущались сумерки, а мама так и не появлялась.
Пока совсем не стемнело, Полина прокралась на кухню, доела последнюю картошку, набрала кружку воды и поставила её на стул возле кровати. Затем она закуталась в старую мамину толстовку, натянула капюшон до самых бровей и снова забралась под одеяло.
Снаружи стояла непроглядная тьма, в избе было зябко. Маленькая шестилетняя Полина лежала под ветхим стёганым одеялом, стараясь согреться, и ждала возвращения матери.
Утром всё осталось по-прежнему, только холод усилился, да есть больше было нечего.
Полина притащила из коридора пять поленьев — для этого ей пришлось сходить туда дважды. Потом она придвинула к печи табурет, взобралась на него и кочергой попыталась открыть заслонку. С первого раза не вышло: сверху на неё посыпалась сажа и какая‑то труха.
Девочка не раз наблюдала, как мама растапливает печь, и теперь старалась повторить каждое движение. Сначала уложила внутрь два полена, потом вырвала из старой газеты несколько листов, смяла их и засунула между дровами. Сверху пристроила сухую бересту, накрыла ещё одним поленом и подожгла бумагу. Когда дрова занялись, она добавила ещё два полена и прикрыла дверцу.
Затем Полина вымыла с десяток сырых картофелин, сложила их в чугунок, залила водой и, встав на табурет, аккуратно задвинула его в печь.
Работа отняла у неё немало сил, но вскоре показалось, что в комнате стало чуть теплее. Оставалось дождаться, пока печь прогреет дом и сварится картошка.
Когда-то у Полины был отец, но она его совсем не помнила. Он собрал вещи и уехал в город: мама часто пропадала у подруг и, как говорила бабушка, «заливала глаза».
Пока бабушка была жива, девочке жилось спокойно. В избе всегда было прибрано, тепло и пахло свежей выпечкой. Бабушка пекла пироги с капустой, морковью, ягодами.
Ещё она варила в чугунке ароматную пшённую кашу — ставила перед Полиной тарелку, а рядом кружку топлёного молока.
Тогда в доме стоял телевизор. Полина смотрела мультфильмы, а бабушка — кино с непривычным названием «сериалы».
После бабушкиной смерти всё стало иначе. Мама уходила днём и возвращалась глубокой ночью, когда Полина уже спала. Еды в доме часто не было, и девочка перебивалась варёной картошкой да хлебом. А прошлой весной мама даже не посадила огород, и это означало, что дальше станет ещё труднее.