— Заходите, заходите, обувь можете не снимать, у Андрея пол с подогревом! — Валентина Сергеевна распахнула дверь раньше, чем Елена успела вытереть мокрые ладони о кухонное полотенце, и расположилась в прихожей так уверенно, словно именно она была хозяйкой этой квартиры. — Надежда, пальто сюда повесь, это Андреев шкаф, он его специально под себя заказывал. Вадим, тапочки выбирай любые, у Андрея дома на всех найдутся.
Елена застыла у кухонного проёма с половником в руке и молча наблюдала, как тётя Надежда вешает пальто на тот самый крючок, который Елена прошлой весной сама прикручивала к стене. Андрей в этот момент возился на балконе: искал второй удлинитель, чтобы подключить гирлянду.
Шкаф, если уж на то пошло, тоже выбирала и заказывала она. Трижды вызывала замерщика, два раза ругалась с мастером, потом заставляла переделывать дверь-купе, потому что зеркало привезли с заметным пузырём. Андрей тогда только удивился: «А зачем нам вообще этот шкаф? Антресоли же есть».
— Леночка, ты чего там замерла? — свекровь повернулась к ней и улыбнулась своей фирменной улыбкой, от которой у Елены каждый раз неприятно зудело где-то между лопатками. — Давай уже салаты неси. Люди с дороги приехали.
«Люди с дороги» добирались из соседнего района минут двадцать на маршрутке, но спорить Елена не стала. Развернулась и пошла за салатами.
Сегодня Андрею исполнялось пятьдесят. Юбилей. Идею с рестораном Валентина Сергеевна отвергла ещё в августе: «С какой стати отдавать деньги посторонним, если у Андрея своя квартира — просторная, светлая. Пусть родственники увидят, как мой сын живёт».
Эта «своя просторная светлая квартира» была обычной двушкой на шестьдесят два метра в панельной девятиэтажке на Приднепровской улице, взятой в ипотеку в июне девятнадцатого года. Светлыми в ней можно было назвать разве что обои, которые Елена клеила собственными руками, да характер их дочери Полины, которой сейчас было шестнадцать.
— Мам, она опять начала, — шёпотом сказала Полина, заглянув на кухню за огурцами. — «Андреев шкаф». Сейчас ещё будут «Андреева плитка» и «Андреев унитаз».
— Полина.
— А что Полина? Мы этот унитаз вместе с тобой на строительном рынке выбирали. Папа тогда сказал, что они все одинаковые.
— Огурцы неси.
— Несу. Но я всё фиксирую, — Полина постучала пальцем по виску и скрылась в коридоре.
Елена переложила холодец на большое блюдо, поправила веточку петрушки и вдруг поймала себя на том, что считает. Не гостей. Не тарелки. Месяцы.
Это было уже профессиональное. Двадцать два года в бухгалтерии, из них последние двенадцать — главным бухгалтером: сначала на хлебозаводе, теперь в небольшой компании, которая развозит стройматериалы по области. Цифры в её голове складывались сами, как показания счётчика в такси. Вот и сейчас щёлкнули: восемьдесят семь. Восемьдесят семь платежей по десять тысяч шестьсот восемьдесят гривен. Вчера пришло сообщение: «Списано 10 681 грн. Остаток задолженности…» Дальше Елена читать не стала. Остаток она и без банка знала почти до копейки.
Все восемьдесят семь платежей ушли с её карты.
Хотя началось всё, конечно, не сегодня. Если быть честной — всё началось в день подписания договора.
Елена до мелочей помнила тот день. Бабушка Тамара умерла за год до их свадьбы и оставила ей комнату в коммуналке на Соборной улице: восемнадцать метров, окно в тесный двор-колодец, соседка Лариса Павловна с кошками. После свадьбы они с Андреем поселились у Валентины Сергеевны, в её двухкомнатной квартире, в маленькой комнатке. Бабушкину комнату Елена сдавала студентам.
Потом родилась Полина, и в той крошечной комнате их стало трое. А за стенкой жила свекровь, которая всегда знала, кто во сколько встал, чем завтракал и по какой причине плачет ребёнок. Так они протянули девять лет. Когда Полина пошла в третий класс, Елена сказала: хватит.
Бабушкину комнату она продала за триста девяносто две тысячи гривен. Эти деньги и стали первым взносом.
А квартиру оформили на Андрея.
— Так будет правильно, — заявила тогда Валентина Сергеевна, хотя её мнением никто не интересовался. — Мужчина в доме должен быть хозяином. Да и зарплата у Андрея официальная, банку так надёжнее.
Официальная зарплата у Андрея действительно была — девятнадцать тысяч двести гривен. Он работал мастером участка в автоколонне. Елена зарабатывала больше, но часть денег тогда выдавали «в конверте», такие были времена. Девушка в банке с длинными ногтями согласно закивала: да, удобнее, если титульным заёмщиком станет муж, а жена пойдёт созаёмщиком.
Елена подписала документы. Ей было тридцать девять, Полине — девять, и тогда ей казалось, что слово «наше» не нуждается в доказательствах. Какая, в сущности, разница, чья фамилия указана в выписке, если квартира общая?
Разница проявилась позже. Не сразу. Постепенно, мелкими уколами.
Сначала на новоселье Валентина Сергеевна сказала соседке Вере: «Вот, Андрей квартиру купил». Елена тогда даже не обратила внимания. Потом, на Пасху, прозвучало: «В Андреевой квартире кухня побольше моей». Затем на выпускном Полины из девятого класса, прямо при классной руководительнице: «Заходите к нам, у Андрея места много».
И понеслось.
Андреев балкон. Андреева ванная. Андреева ипотека. Последнее Валентина Сергеевна особенно любила произносить — со вздохом, но с явной гордостью: «Андрей у нас всего сам добивается, всё на себе тащит, ипотеку платит и не жалуется».
Андрей и правда не жаловался. Жаловаться ему было не на что.
На семью он отдавал десять тысяч гривен в месяц, ещё шесть тысяч относил матери — «у неё ведь пенсия маленькая», а остальное уходило на бензин, запчасти для его «Нивы» и бесконечные поездки на рыбалку с другом Игорем. Ипотеку платила Елена. Коммунальные — Елена. Репетиторов Полины по английскому, по восемьсот гривен за занятие, — тоже Елена.
— Ну а тебе что, жалко? — спросил Андрей, когда однажды после очередной фразы про «Андрееву квартиру» она не выдержала и заговорила с ним на кухне. — Мама гордится. Ей приятно. Пусть говорит.
— Андрей, ей приятно. А мне?
— А тебе что? От её слов квартира меньше не станет.
— Квартира не станет. А я стану.
Он посмотрел на неё так, будто она вдруг заговорила на незнакомом языке, пожал плечами и ушёл смотреть футбол. Когда-то именно это спокойствие Елену в нём и подкупило: Андрей не устраивал сцен, не кричал, не хлопал дверями. Он просто уходил смотреть футбол.
Только спустя восемнадцать лет брака выяснилось, что это было не спокойствие. Это был способ вообще ни во что не вмешиваться.
В июле Елена сделала то, о чём не сказала никому.
Она позвонила Ирине Савельевой. С Ириной они когда-то сидели за одной партой — с пятого и почти до самого выпускного класса.