Через минуту Елена появилась в комнате с плотной синей папкой в руках. Она подошла к столу, аккуратно сдвинула в сторону салатник с недоеденным оливье и разложила перед собой три распечатанных листа. Провела по ним ладонью, выравнивая края.
— Валентина Сергеевна, вы абсолютно правы, — произнесла она спокойно, даже мягко. — Квартира оформлена на Андрея. Тут я не возражаю. Только моя часть в ней — ипотека.
За столом повисла пауза. В этой тишине стало слышно, как этажом выше гудит стиральная машина.
— Вот график выплат, — Елена положила палец на первую страницу. — Сто восемьдесят месяцев. Зелёными отметками выделено то, что уже внесено. Таких отметок восемьдесят семь. И все восемьдесят семь платежей ушли с моей зарплатной карты. Выписки здесь же, если вдруг кому-то захочется проверить. Осталось ещё девяносто три. — Она развернула бумаги к свекрови. — Раз квартира Андреева и хозяин у неё Андрей, значит, с октября будет справедливо, чтобы хозяин сам оплачивал своё жильё. Вы ведь сами сказали: настоящий мужчина обязан справляться самостоятельно. Ручку я тоже оставлю, — сверху она положила зелёную ручку. — Ею удобно ставить галочки.
Стало так тихо, что Диана, не выдержав, опустила телефон на колени.
Валентина Сергеевна медленно поставила бокал на стол.
— Ты сейчас что устроила?.. При всех?
— Так вы же тоже начали при всех, Валентина Сергеевна, — без нажима ответила Елена. — Я всего лишь продолжила тему.
— Лен, — хрипло подал голос Андрей. — Лен, ну зачем? День рождения же.
— Именно, Андрюш. Пятьдесят лет. Мне показалось, хороший повод подвести промежуточный итог.
И тут дядя Вадим, который до этого почти весь вечер хранил молчание, неожиданно кашлянул, перегнулся через стол и взял первый лист. Надел очки, прищурился и начал водить пальцем по строчкам.
— Ничего себе, — сказал он наконец с неподдельным уважением. — Восемьдесят семь платежей. Это ж больше семи лет выходит. Андрей, а ты чего молчал, что ипотеку жена тянет? А я-то думал, ты у нас прям крупный хозяин.
— Вадим! — резко одёрнула его тётя Надежда.
— А что Вадим? — он поднял глаза. — Я нормально спрашиваю. Человек семь лет платит, а мы тут за хозяина бокалы поднимаем.
Игорь уткнулся взглядом в тарелку и принялся с таким усердием ковырять вилкой селёдку под шубой, будто от результата зависела его судьба. Марина, его жена, наоборот, смотрела на Елену открыто, с живым любопытством и, кажется, даже с удовольствием. Вера Олеговна поправила очки на переносице и тоном школьного завуча произнесла:
— Ну знаете, Валентина, такие вопросы, по-хорошему, решают на семейном совете. А не посреди застолья.
Кого именно она осудила, понять было трудно. Похоже, сразу всех присутствующих.
— А первый взнос? — внезапно спросила Диана с той самой непосредственностью, от которой обычно становится только хуже. — Его тоже Андрей вносил?
— Первый взнос — это бабушка Тамара, — ответила Елена. — Её комната на Оболони. Триста девяносто две тысячи гривен. Хотя, наверное, бабушка у нас тоже Андреева, раз уж всё так устроено.
Из угла дивана донёсся странный звук. Полина будто бы чихнула, но слишком уж похоже это было на сдержанный смешок. Елена даже не повернулась к ней, потому что иначе сама бы не выдержала.
Валентина Сергеевна поднялась из-за стола. Медленно, с тяжёлым достоинством.
— Я, пожалуй, пойду. Что-то мне нехорошо. Давление, наверное.
— Мам, ну посиди ещё, — Андрей тут же вскочил.
— Нет, Андрей. Я, как выяснилось, в Андреевой квартире и слова сказать не могу. Пусть тут бухгалтеры дальше заседают.
— Валентина Сергеевна, торт ещё не разрезали, — ровно напомнила Елена.
— Ешьте сами свой торт.
Торт, между прочим, принесли женщины из диспетчерской. Теперь они сидели пунцовые и явно мечтали раствориться в воздухе.
Свекровь ушла. Тётя Надежда секунд десять колебалась, потом тоже поднялась и поспешила следом, прихватив дядю Вадима. Тот уже в прихожей успел наклониться к Елене и шепнуть:
— Ты это… не расстраивайся. Праздник был отличный. Честно, лучший за последние десять лет.
Игорь с Мариной ради приличия задержались ещё примерно на полчаса. Руслан с Дианой уехали последними. Уже у двери Диана вдруг обняла Елену и тихо сказала:
— Спасибо. Теперь я знаю, какие вопросы надо задавать.
Андрей весь остаток вечера не произнёс почти ни слова.
Поздно ночью они остались на кухне вдвоём. Полина спала. Или делала вид, что спит: в этой квартире у неё, как выяснилось, уши были повсюду.
На столе стояли липкие бокалы, тарелки с крошками и недоеденный торт. Андрей вертел в пальцах ту самую зелёную ручку.
— Ты меня унизила, — сказал он наконец.
— Я? — Елена посмотрела на него.
— При Игоре. При мужиках с работы… то есть при женщинах с работы. При Руслане. Руслан теперь в Полтаве всем перескажет.
— Андрюш, а когда твоя мама семь лет подряд при гостях говорит, что ты всего добился сам, тебя это не унижает?
— Это другое.
— Почему другое?
Он замолчал. Потом, не поднимая глаз, выдавил:
— Потому что это неправда. А ты сказала правду. Правда больнее.
Елена не сразу осмыслила услышанное. А когда до неё дошло, она рассмеялась. Не зло, не победно — просто от усталости.
— Андрей, ты себя слышишь вообще?
— Слышу, — он резко бросил ручку на стол. — Да, дурак. Да, мне было приятно. Мама гордится, знакомые уважают. Мне пятьдесят, Лен. Я всю жизнь мастер участка. Ни дачи, ни нормальной машины, эта старая «Нива»… Хоть квартира есть. А ты взяла и выложила всё это, — он кивнул на распечатки.
— Я ничего не «взяла». Я семь лет молчала. А сегодня просто положила на стол документы. Понимаешь, в чём разница? Если бы ты хоть однажды, хотя бы один раз за все эти годы сказал своей маме: «Мам, это наша квартира, мы с Еленой вместе её тянем», — я бы никогда не достала эту папку из шкафа. Мне не надо, чтобы квартира была только моей. Мне надо, чтобы она была нашей. А у тебя она была маминой гордостью. А у меня — десять тысяч семьсот гривен каждого пятнадцатого числа.
Андрей долго смотрел на график платежей. Потом тихо спросил:
— Ты правда хочешь, чтобы с октября я платил всё сам?
— А ты потянешь?
— Нет, конечно. У меня двадцать две тысячи на руки.
— Вот именно. И шесть тысяч из них ты отдаёшь маме.
— Ей же нужно…
— Андрей, у твоей мамы пенсия одиннадцать тысяч двести гривен и собственная квартира, за которую она уже тридцать лет никому ничего не должна. Я не говорю: «не помогай». Помогай. Но, может, не шесть тысяч, а две? А четыре — сюда. В эту самую, как она у нас называется, Андрееву квартиру?
Он снова замолчал. Потом поднял зелёную ручку, покрутил между пальцами.
— Это мама придумала… ну, про «Андрееву». Я её не просил.
— Я знаю, что не просил, — сказала Елена. — Ты просто ни разу не остановил.
Целую неделю Валентина Сергеевна не звонила. Ни Андрею, ни уж тем более Елене. Для их семьи это было событием: обычно она набирала сына каждый вечер ровно в девять, как по будильнику, и первым делом интересовалась, что он ел. Андрей ходил растерянный, то и дело проверял экран телефона, сам пытался дозвониться, но мать трубку не брала.
Зато активизировалась тётя Надежда. Конечно, звонила она не им. Она обзванивала всех остальных.
К концу недели Елене написала двоюродная сестра Андрея из Кременчуга, с которой они в последний раз виделись лет пять назад на похоронах Андреева дяди.