— Поступай как считаешь нужным. Только без крайностей.
В действительности он даже испытал облегчение. Её отъезд сулил покой в доме: никаких разговоров о болезни, никакого чужого страдания, давящего на нервы.
Спустя неделю Лариса собралась в дорогу. Сыновьям сказала, что едет на лечение и обязательно вернётся. Крепко прижала их к себе, стараясь запомнить запах волос, тяжесть их ладоней на своих плечах. Иван донёс чемодан до машины, быстро и сухо коснулся губами её щеки.
Украинка встретила её прохладой и терпким ароматом хвои. Орест оказался совсем не таким, каким она его воображала. Ни седого старца, ни загадочного мага — просто высокий мужчина около пятидесяти, сдержанный, с внимательным серым взглядом.
— Телефон отключаете сразу, — произнёс он без предисловий. — Ни новостей, ни звонков. Лечение начинается с тишины.
Лариса молча согласилась. Она была готова принять любые условия.
Дом Ореста стоял в стороне от трассы, укрытый полосой елей, словно намеренно прятался от посторонних. Старый, но добротный, с высоким крыльцом и широкими окнами. Никакой загадочности — обычный северный быт: сложенные у стены дрова, поскрипывающие половицы, запах трав и горячей воды. Лариса отметила про себя отсутствие показного «целебного антуража», который встречала на сайтах других «знахарей». Здесь всё выглядело просто и строго.
— Придётся привыкнуть, — предупредил Орест в тот же вечер. — Чёткий режим. Спокойствие. Терпение.
Он говорил негромко, и именно эта сдержанность внушала больше доверия, чем громкие речи врачей о «протоколах» и «процентах».
Первую неделю Лариса почти не вставала — спала часами, будто организм наверстывал упущенное. Просыпалась то от резкой вспышки боли в голове, то от странной пустоты внутри, словно кто-то выключал свет. Орест заходил бесшумно, ставил на тумбочку отвары, измерял давление, задавал короткие вопросы.
— Кружится?
— Немного.
— Тошнит?
— Нет.
При ней он ничего не записывал, но по вечерам она замечала, как он долго сидит за столом, перебирая бумаги и сверяя её анализы.
Телефон лежал выключенным в ящике комода. В первые дни рука невольно тянулась к нему — хотелось написать сыновьям, узнать, как школа, как они справляются. Но Орест оставался непреклонен.
— Сильные эмоции сведут результат на нет. Если рассчитываете на улучшение — доверяйте.
Она доверилась. Альтернативы всё равно не было.
Через две недели боль стала слабее. Полностью не исчезла, но стала переносимой. Лариса обнаружила, что способна прочитать несколько страниц подряд, не теряя смысла. Память возвращалась фрагментами — как старый фильм, который сначала идёт рывками, а затем выравнивается.
Иногда они выбирались на прогулку. Шли медленно, почти не разговаривая. Снег похрустывал под ногами, воздух был таким прозрачным, что казалось — мысли становятся видимыми. Лариса ловила себя на неожиданном ощущении: здесь, вдали от привычной жизни, ей спокойнее, чем дома.
А дома всё текло по-своему.
Иван всё чаще задерживался в салоне. Сначала «проконтролировать», потом — «поддержать девочек», а вскоре просто начал заходить туда как к себе. Он занимал кабинет Ларисы, открывал ящики, просматривал бумаги. Формально ничего не менял, но постепенно ощущал себя хозяином.
— Твоя жена умница, — заметила однажды Виктория, — только бизнес без руководителя долго не держится.
Виктория возникла будто случайно. Постоянная клиентка — из тех, кто вечно чем-то недоволен, но всё равно возвращается. Высокая, безупречно ухоженная, с холодным внимательным взглядом. Их разговоры начались с пустяков, а вскоре перешли к личному. Она быстро уловила, в какой ситуации оказался Иван.
— Нелегко, — признался он однажды. — Больная жена, дети…
— А салон? — прямо спросила она. — Он ведь оформлен на неё?
Иван молча кивнул.
— Тогда всё может рассыпаться, — спокойно произнесла Виктория. — Если заранее не подумать о будущем.
Эта мысль засела в нём глубже, чем ему хотелось.
Ларисе он не звонил — официально потому, что она просила не беспокоить. На деле ему было удобно считать, что её жизнь там, в Украинке, подходит к концу. Он не видел её слабости, не слышал разговоров о смерти. В доме стало тише и будто просторнее.
Сыновья тосковали. Матвей сначала раздражался, потом замкнулся. Назар писал матери сообщения, которые так и оставались без ответа. Иван отделывался короткими объяснениями:
— Ей сейчас нельзя пользоваться телефоном. Так нужно.
Прошёл месяц. Затем второй.
Лариса заметила, что может подниматься без приступов головокружения. Однажды утром она внезапно осознала: боли нет вовсе. Это даже напугало — настолько непривычным оказалось состояние.
— Так бывает, — сказал Орест, внимательно выслушав её. — Но делать выводы рано.
Он не позволял ей расслабиться. Лечение продолжалось по строгому плану. Иногда он уезжал в Полтаву, и тогда Лариса оставалась одна. Она училась готовить простые блюда, растапливать печь, вслушиваться в тишину. И именно в этой тишине, впервые за долгое время, она ощущала себя живой, а не обречённой.
К третьему месяцу она заметно поправилась.