Ганна выхватила конверт, заглянула внутрь и с силой бросила его мне обратно в лицо.
— Мне твои санатории не нужны! Мне нужно, чтобы ты помогла брату закрыть долг! У него через неделю суд! Ты что, не понимаешь?! Ты купаешься в деньгах, а он тонет!
Данило сидел, уставившись в тарелку с оливье.
— Мам, не надо… — пробормотал он едва слышно. — Я сам… как-нибудь справлюсь.
Это стало последней каплей.
— Сам? — переспросила я. — Как в Чернобае на прошлой неделе? Спиннинг не мешал?
Данило поперхнулся. Ганна застыла на месте.
— Какой Чернобай?! — взвизгнула она. — Он болел! Лежал здесь у меня!
— Хватит лгать! — мой голос прозвучал так громко, что бокалы на столе задрожали. — Я видела Алину. Видела фотографии. Знаю про новый телевизор и про «секонд-хенд» за пятнадцать тысяч гривен.
Я достала из сумки сложенный лист бумаги.
— А теперь послушайте внимательно.
Я развернула распечатку перед ними.
— Оплата института Данила — 400 тысяч. Первая машина — 350 тысяч. Ремонт квартиры — 200 тысяч. Погашение кредитов за последние пять лет — полтора миллиона гривен. В сумме, с учетом инфляции, я вложила в этого взрослого и здорового мужчину почти пять миллионов гривен.
В комнате повисла мертвая тишина. Тамара открыла рот от удивления и так и застыла с открытым ртом.
— Я ему не мать. Я сестра. И свой долг я выполнила сполна, даже с процентами. С сегодняшнего дня всё заканчивается: ни копейки больше ни на ипотеку, ни на продукты, ни на интернет.
— Ты… ты чудовище! — прохрипела Ганна, прижимая руку к сердцу. — Ты хочешь моей смерти!
— Нет, мама. Я хочу твоей жизни — долгой и счастливой. Поэтому путёвка остаётся здесь: хочешь – поезжай лечиться; хочешь – продай её и отдай деньги Дане, пусть снова прокутит их где-нибудь в Чернобае. Это твой выбор. Но мои деньги больше сюда не вернутся.
Я повернулась к выходу.
— Если уйдёшь сейчас – ты мне больше не дочь! — выкрикнула Ганна мне вслед.
Я остановилась у двери и обернулась:
— Я твоя дочь, мама… К несчастью для всех нас – единственная взрослая в этой семье.
Часть 8: Рассвет после шторма
Спускаясь по лестнице вниз, я чувствовала тяжесть с каждым шагом – будто к ногам привязали гири. Но стоило выйти из подъезда – навстречу ударил свежий осенний воздух: холодный и бодрящий до дрожи в груди. Я вдохнула глубоко… Впервые за много лет голова была ясной и легкой.
Первый месяц оказался настоящим испытанием: Ганна звонила ежедневно с проклятиями; Данило слал сообщения с угрозами покончить с собой (я понимала – это манипуляция, но всё равно приходилось пить успокоительное). Родня устроила бойкот – никто даже не писал по праздникам.
Но я держалась стойко: начала ремонт у себя дома; купила тот самый бежевый диван своей мечты; записалась на йогу… На работе дела пошли вверх – когда дома никто не тянет из тебя силы канатом, продуктивность растёт сама собой.
Прошло полгода…
Однажды вечером раздался звонок: звонила мама.
Я ответила настороженно – готовая услышать очередную волну обвинений:
— Алло… Елизавета?
Голос был тихим и спокойным:
— Привет, мам…
— Я вот… вернулась из Верховины… Спасибо тебе… Там хорошие врачи оказались… Давление нормализовали…
Я улыбнулась сквозь слёзы: она всё-таки поехала лечиться сама… Не отдала деньги Дане…
— Очень рада это слышать…
— Даня… устроился работать… На склад пошёл водителем погрузчика… Тяжело ему там… жалуется часто… Машину пришлось продать ради долгов… Квартиру сохранил… теперь сам платит…
— Это хорошие новости…
Она помолчала немного:
— Знаешь… пить стал меньше… Наверное устает сильно…
Пауза затянулась:
— Елизавета?
— Да?
— Может зайдёшь в выходные? Пирог испеку… Без Дани… Просто посидим вдвоём…
Ком подступил к горлу внезапно и крепко засел там: я знала – она никогда прямо не попросит прощения… Люди её поколения просто не умеют говорить «прости» своим детям… Но этот «пирог без Дани» значил куда больше слов: это было признание моего права быть собой…
— Обязательно заеду, мам…
Я положила телефон на новый красивый столик у окна… За стеклом мерцал огнями мой город…
Теперь я точно знала: это моя жизнь.
И никому больше я её отдавать не собираюсь.
Даже тем,
кого люблю…
Свет в конце тоннеля оказался вовсе не поездом.
Это было солнце,
восходящее над моей новой свободной жизнью.