Когда фильм подошёл к концу, Марина сделала звук телевизора почти неслышным. Пусть себе тихо бормочет где-то в стороне — с этим приглушённым шумом квартира казалась не такой пустой. Она медленно прошлась по комнате, машинально пригладила ладонью салфетку на столе, без всякой причины передвинула футляр от очков и остановилась, оглядываясь. Больше трогать было нечего: каждая вещь стояла там, где и всегда.
На кухне Марина приблизилась к окну, за которым чернела ночь. В соседнем доме светились отдельные окна — ровные жёлтые прямоугольники в темноте. Значит, и там кто-то ещё не ложился. Может быть, пожилой человек ворочается без сна. А может, младенец никак не успокоится, и уставшая мать ходит с ним по комнате, тихонько напевая. Или где-то за таким же окном другая женщина ждёт дочь с прогулки и мучается тревогой, как сейчас Марина.
«Ну где же Дарья? Почти двенадцать. Она ведь говорила, что вернётся не поздно. Или это я сама решила, что её молчание было обещанием?»
Разумом Марина понимала: дочь уже взрослая, рядом с ней парень, ничего страшного случиться не должно. Влюблённые не смотрят на часы. Но сердце не слушалось рассудка — ныло, сжималось и подбрасывало одну тревожную мысль за другой.
Она уже несколько раз набирала номер дочери, но телефон Дарьи был выключен. «Вот только появится дома — я ей выскажу всё. Сколько раз просила: не отключай мобильный! А если со мной что-нибудь случится? Она же даже не узнает… Господи, что за глупости я несу? Ничего со мной не будет. И с ней тоже. Надо взять себя в руки. Вернётся. Куда она денется? Просто ночь, тишина, вот и лезет в голову всякая ерунда…»
Марина отступила от окна и опустилась на стул. Её взгляд невольно зацепился за маленькую бумажную иконку, приколотую к обоям английской булавкой. Она осталась ещё от матери. Марина много раз собиралась убрать её, но рука так и не поднялась.
Наверное, мама когда-то точно так же ждала её после свиданий: не спала, прислушивалась к каждому шороху, смотрела на Богородицу и просила защитить дочь от беды.
Скажи Марине тогда кто-нибудь, что однажды она сама будет сидеть в ночной кухне, глядеть на эту иконку и ждать уже свою девочку, она бы только рассмеялась и не поверила.
Воспоминания накрыли её внезапно. Казалось, время отступило назад, и она снова стала той самой двадцатилетней девушкой…
Марина крутилась у зеркала в прихожей, стараясь собрать волосы на затылке и закрепить их заколкой-«крабом». Но под внимательным материнским взглядом пряди упрямо рассыпались, пучок не держался. Она злилась, снимала заколку и снова, уже резче, подхватывала волосы.
— Мам, ну не стой у меня над душой! — в молодом голосе звенело раздражение, тугое, как натянутая струна. «Неужели она не понимает, что мешает? Стоит и смотрит…»
— Только не задерживайся, хорошо? Ты же знаешь, я всё равно буду волноваться и не усну, пока ты не вернёшься, — тихо попросила мать. В её глазах были и тревога, и нежность.
Пучок опять развалился. Марина с досадой бросила попытки, распустила волосы и провела по ним расчёской, больно дёрнув запутавшиеся пряди.
— Господи, ну сколько можно повторять? Не волнуйся ты! Со мной ничего не случится! — резко бросила она.
— Как же мне не волноваться? Ночью на улице полно всяких пьяных и хулиганов. Будь осторожнее, доченька, — почти умоляюще сказала мама.
Марина вспыхнула ещё сильнее и повернулась к ней всем корпусом.
— Мам, может, мне тогда вообще никуда не идти?