Рядом с ним его жена сияла драгоценностями, будто специально вышла под свет люстр. По залу прокатились вежливые, громкие аплодисменты.
А со стороны жениха… со стороны жениха не поднялся никто.
Потому что мать жениха сидела далеко, почти у самого края зала, и для всех здесь была не матерью, а какой-то дальней родственницей, которую посадили туда, где не бросается в глаза.
Сергей сидел, уткнувшись взглядом в тарелку. Он даже не пошевелился. Не поднялся. Не сказал: «А это моя мама». Не повернулся ко мне. Просто молчал и смотрел вниз, будто надеялся, что всё само пройдёт мимо.
И именно в эту секунду внутри меня что-то стало на своё место. Очень тихо, без вспышки, без крика, но крепко и окончательно. Это была не ярость. Даже не обида. Скорее странное, ясное чувство собственного достоинства, которое я, видно, потеряла где-то между бесконечными сменами, ночной работой и чужими заказами, а теперь вдруг снова нащупала.
Я аккуратно отодвинула бокал.
И поднялась.
Сама.
Там, за своим дальним столиком.
Гости начали оборачиваться. На меня смотрели с недоумением: немолодая женщина в простом тёмно-синем платье встала там, в стороне, именно там, куда её и определили — подальше от главных лиц.
— Извините, — произнесла я.
В наступившей тишине мой голос прозвучал неожиданно ровно. Даже для меня самой.
— Раз уж речь зашла о родителях, можно мне тоже сказать несколько слов?
Ведущий сразу потерял свою уверенность, замялся, что-то пробормотал в микрофон, не понимая, как ему поступить. Сватья, вся в бриллиантах, резко сжала губы. А Сергей наконец поднял на меня глаза.
И в этих глазах я увидела настоящий испуг.
Он уже понял, о чём я собираюсь говорить. Понял — и не мог остановить.
— Здесь меня представили как родственницу жениха, — продолжила я, медленно оглядывая притихший зал. — Со стороны отца. Так вот, хочу немного уточнить. Я не просто родственница. Я мать Сергея. Родная мать. Та самая женщина, которая его родила и вырастила.
По залу прошёл едва слышный шёпот. Кто-то застыл с вилкой в руке. Кто-то перестал жевать. Лицо сватьи заметно изменилось.
— Я растила его одна, — сказала я спокойно, без слёз, без дрожи и без жалобной интонации. — Его отец ушёл, когда Сергею было три года. Двадцать восемь лет я тянула всё сама. Работала швеёй, брала две смены, по ночам садилась за машинку. Себе не покупала новых платьев, чтобы сын мог заниматься с репетиторами. Я могла поужинать одной картошкой, лишь бы у него на тарелке было мясо. Двадцать лет носила одно и то же пальто, чтобы он выучился, поднялся и стал таким, каким вы видите его сегодня: красивым, уверенным, успешным, в дорогом костюме. Я не жалуюсь. Если бы пришлось, я прошла бы всё это снова — до последней бессонной ночи. Потому что мать ради сына и в огонь войдёт.
Я остановилась, чтобы вдохнуть.
В зале было так тихо, что за окнами слышался далёкий шум вечернего города.
— Только одному я своего сына не научила, — произнесла я уже тише. — Не научила тому, что матери нельзя стыдиться. Даже если на ней перешитое платье. Даже если она обычная швея, а вокруг — богатые и важные родственники. Это, наверное, мой недосмотр. Моя вина. Зато всё остальное — вот он, мой мальчик. Я сделала его таким этими руками. Руками, которые всю жизнь держали нитки, иголки и ткань. И я всё равно им горжусь. Даже сегодня.
Я подняла бокал.
— За моего сына. И за всех матерей, которым на празднике их детей находится место только за дальним столом.
И выпила.
Одна.
Посреди мёртвой тишины.
Зал ещё долго не издавал ни звука. Тяжёлое молчание висело над столами, и было слышно, как где-то звякнула отложенная вилка, как за окном шумел вечерний город. Богатые родственники невесты сидели, опустив глаза в тарелки, и вся их позолота, все их бриллианты вдруг показались чем-то мелким и жалким.