Последнюю коробку Марина заклеила уже глубокой ночью, когда часы показывали половину третьего. Пальцы неприятно липли от скотча, в коленях ныло после бесконечных приседаний, а на кухонном полу сидел двенадцатилетний Илья и ел прямо из кастрюли остывшую гречку. Ложкой, без тарелки: вся посуда давно оказалась на дне коробки, на которой чёрным маркером было выведено: «кухня, хрупкое».
Марина задержала на сыне взгляд. Илья даже не поднял головы.
— Завтра выезжаем в шесть, — сказала она, машинально вытирая ладони о джинсы. — Пора спать.
— А где спать? Матрас тоже уже в коробке?
Матрас, конечно, никуда не упаковали. Он стоял у стены — голый, без простыни, будто сам сомневался, что его действительно увезут из этой квартиры. Марина сняла с вешалки старенькое покрывало, кинула его на пол возле матраса и опустилась рядом, даже не переодевшись. Над ней на потолке темнело старое пятно от протечки. По форме оно напоминало очертания далёкого острова. Девять лет она видела этот след каждый день — с того самого момента, как после развода переехала сюда вместе с сыном. За эти годы она успела выучить каждый изгиб этого пятна.
Илья улёгся рядом. Без лишних слов. В пустеющей квартире стоял запах пыли, картона и той едва уловимой кислинки, которая появляется в жилье, когда из него понемногу вынимают всё живое.
— Мам.
— Что?
— Да так… ничего.
Марина прикрыла глаза. Завтра, убеждала она себя, начнётся совсем другая жизнь. Именно эту фразу она повторяла последние два месяца, пока собирала документы, писала заявление об увольнении из поликлиники, обзванивала перевозчиков и пыталась отыскать в сети хотя бы одну по-настоящему правдивую фотографию квартиры в Житомире, которую сняла по объявлению.
Фотографий было всего три. Светлая кухня. Окно, будто бы выходящее на парк. Чистый подъезд. Хозяин квартиры, мужчина с усталым голосом школьного преподавателя, уверял по телефону:
— Жильё хорошее. Тёплое. Соседи спокойные.
Марина перевела предоплату и заставила себя поверить.
Грузовая машина приехала не к шести, как договаривались, а ближе к семи. Водитель — плотный мужчина лет пятидесяти, в футболке с пятнами — стоял у кабины, курил и молча ждал, пока Марина вынесет оставшиеся сумки и мелкие пакеты. Илья перетаскивал коробки с таким выражением лица, будто его ведут на контрольную по предмету, который он даже не открывал.
Улица казалась вымершей. Раннее октябрьское утро, среда, обычный рабочий день. Никто из соседей не вышел проводить их. Да и, если честно, прощаться было особенно не с кем. За девять лет Марина так и не стала близка ни с кем в этом доме. Здоровалась с женщиной из квартиры напротив, иногда придерживала дверь пожилому мужчине с третьего этажа — вот и всё соседство.
Она забралась в кабину рядом с водителем. Илья устроился сзади, натянул наушники и уткнулся в телефон. За окном медленно поплыл знакомый двор: пустая песочница без песка, три тонкие берёзы, мусорные баки, покрашенные в тот странный зелёный цвет, который будто создан специально для баков и школьных заборов.
Марина не стала оглядываться.
Ехали около четырёх часов. Водитель почти не произносил ни слова, только время от времени переключал радиостанции. После Ровно начался мелкий, упрямый дождь — такой, который не льёт по-настоящему, а будто бесконечно сыплет водяной пылью. Илья уснул, прислонившись к дверце. От его дыхания на стекле появлялся мутный кружок, потом исчезал, затем возникал снова.
Марина смотрела вперёд и считала придорожные столбы. Не потому, что ей этого хотелось. Просто занять голову было больше нечем. Думать о том, что ждёт впереди, было страшно. Возвращаться мыслями к оставленному позади — бессмысленно. Поэтому она считала.
На сорок седьмом столбе сбилась и бросила.
Новая квартира оказалась совсем не такой, как на снимках. Марина поняла это ещё до того, как вошла внутрь. Подъезд на фотографиях выглядел чистым. Этот, возможно, тоже когда-то был чистым, но с тех пор прошло достаточно лет, чтобы стены приобрели особый оттенок усталости — тот самый, который не скроешь ни свежей краской, ни старательной уборкой.
Лифт не работал. Четвёртый этаж.
Ключ хозяин оставил у соседки. Марина забрала его, поднялась, повернула в замке и толкнула дверь.
Кухня встретила их теснотой. Не той «уютной компактностью», о которой любят писать в объявлениях, а обычной, безжалостной теснотой: двум взрослым здесь пришлось бы расходиться боком. Окно выходило вовсе не на парк, а в стену соседнего дома. Между зданиями оставалось метра четыре, не больше. В окне напротив висела занавеска в клетку, а на подоконнике стоял горшок с чем-то давно засохшим.
В комнате пахло свежей краской. Кто-то недавно прошёлся по стенам белым валиком, но делал это, судя по всему, наспех: на плинтусах застыли подтёки, а в углу возле батареи краска легла буграми и местами пузырилась.
Илья вошёл за матерью, снял рюкзак, поставил его прямо на пол и промолчал. И это молчание оказалось хуже любых криков.
— Ничего, жить можно, — сказала Марина.
Даже ей самой собственный голос показался не слишком убедительным.
— Угу, — отозвался сын.
— Обустроимся. Расставим мебель, повесим шторы, всё станет иначе.
— Угу.
Марина подошла к окну в комнате. Оно, по крайней мере, смотрело во двор. Двор был маленький, тесный, заставленный машинами. Посередине рос один-единственный клён: половина его кроны уже пожелтела, а другая половина всё ещё держалась зелёной, словно дерево упрямо не желало признавать, что осень добралась и до него.
Внизу ждал водитель. Нужно было разгружаться.
Коробок оказалось двадцать три. Марина точно помнила: когда паковала вещи, насчитала двадцать одну. Но теперь в прихожей выросла гора из двадцати трёх картонных коробок, и она несколько минут стояла перед ней, пытаясь понять, откуда взялись две лишние.
Одна коробка была вообще без надписи. Марина была уверена, что подписывала каждую: «кухня», «Илья», «книги», «ванная». На этой же не было ни слова. Чистый картон, аккуратно заклеенный скотчем.
Она отодвинула её в угол и занялась остальными вещами.
Первый вечер в Житомире они провели на полу. Матрас уже разложили и застелили, но до остального руки ещё не дошли. Илья ел бутерброды с сыром и что-то смотрел в телефоне. Марина разбирала коробку с посудой: доставала чашки, тарелки, вилки и раскладывала их на старой газете, потому что полки кухонного шкафчика были покрыты липким слоем неизвестного происхождения, который ей совсем не хотелось изучать подробнее.
За стеной кто-то негромко включил телевизор. Слова разобрать было невозможно — только приглушённое бормотание, иногда прерывающееся паузами. Марина вдруг подумала, что в этом есть что-то почти домашнее: за тонкой перегородкой продолжается чья-то чужая жизнь, и от этого пустая квартира кажется не такой безжизненной.
— В школу когда? — спросил Илья, не отрывая взгляда от экрана.
— В понедельник. Я уже договорилась.
Он кивнул. Через пару секунд поднял голову.
— А если мне там не понравится?
— Тогда обсудим.
— А если мне здесь вообще не понравится?
Марина присела рядом с ним на матрас. От пола тянуло холодом, и это чувствовалось даже через покрывало.
— Илья, мы попробуем. Если не выйдет, будем решать дальше.
— Решать дальше, — повторил он тем особым тоном, которым дети показывают: взрослые произнесли что-то пустое и бесполезное.
Марина не стала возражать. Она просто легла на спину и посмотрела в потолок. Здесь он был ровный, белый, без единого пятна. Никаких островов, никаких материков, никаких знакомых очертаний. Просто белый прямоугольник над головой.
И почему-то именно это расстроило её сильнее всего.
Утром Марина проснулась от звука, который сначала не смогла определить. Что-то скрипело. Ровно, упрямо, с повторяющимся ритмом, как маятник старых настенных часов. Она лежала с закрытыми глазами и прислушивалась, пока наконец не поняла: это балконная дверь. Ветер слегка раскачивал её на петлях, потому что замок не защёлкивался как следует.
Марина поднялась и, не включая свет, пошла через комнату босиком к балкону.