Ноги сразу ощутили промозглый холод линолеума. Марина подошла к балконной двери и плотно притянула её к раме. Снаружи тянуло мелкой сырой изморосью. Клён во дворе за одну ночь будто снова обеднел — на ветках стало меньше зелёного.
Илья спал на диване, закутавшись в покрывало так плотно, словно спрятался в мягкий кокон. Марина задержалась рядом на несколько секунд, посмотрела на его лицо, потом тихо вышла на кухню.
Чайник обнаружился не сразу — он лежал в коробке с надписью «кухня, хрупкое». Вода из крана сначала пошла мутноватая, с едва заметным ржавым оттенком. Марина терпеливо подождала, пока струя станет чище, наполнила чайник и поставила его греться. Газовая плита зажглась только с третьей попытки, и коробок спичек она машинально оставила на подоконнике.
В этот момент прозвенел дверной звонок.
Марина вздрогнула. Восемь утра. Суббота. Кто мог прийти так рано? Она подошла к входной двери, приникла к глазку. На лестничной площадке стояла женщина — невысокая, крепкая, в вязаной кофте оттенка топлёного молока. Седые волосы были собраны в маленький хвостик. В руках женщина держала стеклянную банку, наполненную чем-то густым, тёмно-красным.
Марина открыла дверь.
— Доброе утро. Я Людмила Викторовна, из сорок седьмой квартиры. Напротив живу. Вот принесла вам варенье. Малиновое. Домашнее.
Она протянула банку, и Марина взяла её почти автоматически.
— Спасибо. Я Марина.
— Знаю, — кивнула соседка. — Андрей Сергеевич говорил, что заселятся новые жильцы. С мальчиком, сказал.
— Да. С сыном.
Людмила Викторовна невольно заглянула ей за плечо, скользнула взглядом по коридору, где всё ещё громоздились коробки, и сочувственно покачала головой.
— Переезд — дело тяжёлое. Я тоже когда-то перебиралась, только давно это было. Лет двадцать назад. До сих пор помню: первую неделю никак не могла понять, куда засунула солонку.
Она улыбнулась просто, без лишней сладости и без попытки казаться ближе, чем они были.
— Если что-то понадобится — стучите. Я почти всё время дома.
С этими словами соседка ушла. Марина осталась в дверях с банкой варенья в руках и вдруг почувствовала, как внутри немного отпускает. Совсем чуть-чуть. Будто тугой ремень на груди ослабили всего на одну дырочку.
Первая неделя далась нелегко. Не то чтобы случилась катастрофа — нет. Просто всё было вязким, утомительным, тяжёлым, как тесто, которое никак не желает подходить.
Марина вышла на работу. Её приняли медсестрой в процедурный кабинет в поликлинику на Киевской. Платили там немного меньше, чем на прежнем месте, но она понимала: со временем привыкнет. Привыкать Марина умела. Наверное, это было её главным, если не единственным, талантом.
Поликлиника пахла так, как пахнут, кажется, все поликлиники: хлоркой, старым линолеумом и сладковатой больничной примесью, которую сама Марина давно перестала замечать, хотя пациенты обычно морщились и называли это «запахом больницы». Коллектив оказался обычным. Не особенно тёплым, но и не холодным. Просто люди, у каждого свои обязанности, свои заботы, свой рабочий ритм.
С Ильёй всё складывалось куда сложнее.
Школа находилась в двух кварталах от дома — старое четырёхэтажное здание с высокими окнами и асфальтовым двором. Посреди двора росло одинокое дерево, зачем-то перетянутое проволокой. В первый день Илья вернулся оттуда, молча сел на кухне, и выражение лица у него было такое, что Марина не решилась ни о чём спрашивать.
На второй день она всё-таки осторожно начала:
— Ну как школа?
— Нормально.
— С кем-нибудь познакомился?
— Нет.
— А учителя?
Илья пожал плечами. Это движение у него давно стало универсальным ответом на всё, о чём он говорить не хотел. Марина знала: за этим коротким жестом прячется целый клубок невысказанного. Но лезть туда сейчас значило бы только навредить.
На третий день он пришёл домой с разбитой губой.
Марина заметила это в прихожей, когда он стягивал куртку. Нижняя губа припухла, слева на ней виднелась маленькая рассечённая полоска. Ничего страшного, если смотреть со стороны, но для неё это сразу стало страшным.
— Что произошло?
— Упал.
— Илья.
— Я же сказал, упал.
Он прошёл в ванную и закрыл за собой дверь. Марина осталась в коридоре, слушая, как шумит вода. Пальцы у неё стали ледяными. В висках глухо застучало.
Она не стала стучать в ванную. Не стала тут же звонить в школу. Вместо этого достала из морозилки лёд, завернула его в чистое полотенце и положила на кухонный стол. Когда Илья вышел, она только кивнула на свёрток. Он молча взял его.
Сел напротив. Прижал лёд к губе.
— На перемене толкнули. Случайно.
Марина кивнула. Она понимала, что случайностью там и не пахло. И он понимал, что она это понимает. Но они оба сделали вид, будто версия принята, потому что любая другая потребовала бы разговора, к которому ни один из них пока не был готов.
По вечерам Марина разбирала коробки. Спокойно, упрямо, одну за другой. Вещи постепенно находили свои места: полотенца — в шкаф, книги — на полку, тарелки — в сушилку. Квартира понемногу наполнялась привычными предметами, и от этого становилось легче дышать. Каждая разложенная вещь казалась маленьким якорем, который удерживал их здесь, не давая окончательно сорваться с места.
Только коробка без подписи продолжала стоять в углу. Марина обходила её взглядом, иногда переставляла, чтобы не мешала под ногами, но не открывала. Она прекрасно помнила, что внутри. Именно поэтому и не хотела туда заглядывать.
Людмила Викторовна заходила через день. Не навязывалась, всегда находила какой-нибудь повод: то принесёт росток базилика для кухонного подоконника, то предложит старые шторы, которые ей самой больше не нужны. Шторы оказались тяжёлыми, плотными, горчичного цвета. Марина повесила их в комнате, и вечером уличный фонарь наконец перестал резать глаза.
— Спасибо вам, — сказала она Людмиле Викторовне, когда та заглянула посмотреть, подошли ли шторы.
— Да за что? Они у меня лет десять висели. Ткань хорошая, льняная. Ещё столько же провисят, а то и больше.
Людмила Викторовна опустилась на табурет — единственное сиденье, которое пока было на кухне, — и сложила ладони на коленях. Руки у неё были широкие, сильные, с короткими пальцами и ногтями, потемневшими от земли.
— Тяжело вам?
Марина не стала изображать бодрость.
— Тяжело.
— У мальчика в школе не ладится?
— Откуда вы знаете?
— Слышала, как он вчера пришёл и дверью хлопнул. Тут стены тонкие. Да и вообще… у мальчишек в его возрасте часто так бывает. Мой внук, когда с матерью в Луцк переехал, полгода почти ни с кем не разговаривал. А потом ничего. Освоился.
Полгода, подумала Марина. Полгода — это очень долго.
Но вслух она ничего не сказала.
В субботу, на десятый день после переезда, Марина решила пройтись по району. Илья идти отказался, и она не стала давить. Вышла одна, накинув лёгкую куртку: октябрь в Житомире оказался неожиданно мягким, теплее, чем ей представлялось.
Район был самым обычным. Пятиэтажные дома, магазин «АТБ» на углу, детская площадка с новыми качелями и старой облезлой горкой, аптека, парикмахерская с вывеской «Локон». Ничего примечательного. И всё же Марина шла медленно и рассматривала всё с тем особым вниманием, с каким смотрят на незнакомый город в первые дни: цепляясь за мелочи, которые потом станут привычными и незаметными.
У хлебного киоска стояли три человека. Оттуда пахло свежей выпечкой, тёплым тестом и чем-то домашним. Марина встала четвёртой, купила батон и два пирожка с картошкой. Один пирожок она съела прямо на улице, обжигая пальцы и язык.
И это вдруг оказалось первым по-настоящему приятным ощущением за всю неделю. Горячее тесто, солёная мягкая начинка, прохладный воздух на щеках. Маленькая, почти нелепая радость — такая простая, что от неё почему-то защипало в носу.
Она дошла до парка. Парк находился через три улицы от дома, а вовсе не «почти под окнами», как уверял хозяин квартиры. Но всё-таки он был. Настоящий парк: с дорожками, скамейками, прудом, по которому неторопливо плавали утки. Марина села на лавочку и доела второй пирожок.
Неподалёку носились дети. Женщина в красной ветровке вела на поводке рыжего спаниеля. Двое пожилых мужчин играли в шахматы за столиком под навесом. Жизнь шла своим обычным ходом. Такая же, как и всюду.