И всё равно Марина смотрела на эту спокойную картинку так, будто примеряла чужую вещь: по размеру вроде бы подходит, но на плечах лежит не по-твоему.
В кармане завибрировал телефон. Звонил брат, Максим.
— Ну что, как вы там? Осваиваетесь?
— Понемногу, — ответила она.
— Жильё нормальное?
— Максим, оно оказалось не совсем таким, как на фотографиях.
— Это как?
— Кухня крошечная, окно почти упирается в стену, подъезд грязноватый. Но жить можно.
На другом конце провода повисла пауза.
— Слушай, если совсем не вариант, я попробую поискать что-то ещё. Спрошу у знакомых.
— Не нужно. Мы уже переехали. Будем привыкать.
— А Илья как?
— Привыкает.
Это было неправдой, но Марина не хотела перекладывать на брата свои тревоги. Максим жил в Харькове, у него были жена, двое детей, кредит за квартиру и собственная куча забот. Он и так сделал больше, чем мог: нашёл объявление, дал денег на дорогу, обзвонил школы, уточнил документы. Просить его теперь разруливать ещё и это было бы нечестно.
— Хорошо, — наконец сказал Максим. — Если что-то понадобится, звони сразу.
— Позвоню.
Она убрала телефон обратно в карман. На пруду утки деловито ныряли, смешно выставляя вверх хвосты. Одна, маленькая и серенькая, держалась чуть в стороне от остальных. Марина смотрела на неё и ловила себя на нелепой мысли: совсем уж глупо искать в утках какие-то знаки и сравнения.
Во вторник Илья вернулся из школы раньше обычного. Марина в это время ещё была на работе, а когда пришла домой, застала его в комнате за ноутбуком. На экране была открыта карта их прежнего города.
— Илья, почему ты так рано?
Он быстро захлопнул крышку.
— Последний урок отменили.
Марина присела на край матраса. Они всё ещё спали почти на полу: кровать обещали доставить только к пятнице.
— Как у тебя дела?
— Нормально.
— Илья, я правда спрашиваю.
Он поднял на неё глаза. Взгляд у него был отцовский: тёмный, тяжёлый, будто спрятанный под веками. Когда сын смотрел так, снизу вверх и немного исподлобья, он казался намного взрослее своих двенадцати лет.
— Мам, а зачем мы вообще сюда приехали? Только честно.
Марина медленно выдохнула.
— Я же говорила. Работа. Квартира дешевле. Максим помог.
— Это я слышал. Но мы могли остаться там. Ты могла найти другую работу.
— Не могла, Илья.
— Почему?
— Потому что там для меня уже ничего не оставалось.
Она осеклась. Слова прозвучали резче, чем хотелось. Через несколько секунд Марина добавила тише:
— Мне надо было уехать. Не от кого-то одного и не из-за чего-то конкретного. Просто уехать. Попробовать начать всё заново.
Илья долго молчал. Потом спросил:
— А получается?
Она хотела ответить уверенно: «Да». Очень хотела. Но это была бы ложь, а сын услышал бы её сразу.
— Пока не знаю, — сказала Марина.
Он едва заметно кивнул. И впервые за две недели в этом кивке она уловила не согласие, нет, но хотя бы слабую попытку понять.
В четверг вечером Людмила Викторовна пригласила их на чай.
— Приходите к семи, — сказала она, встретив Марину на лестнице. — Я шарлотку испекла. Одной скучно, а вместе веселее.
Марина уже собиралась отказаться. После смены ноги гудели, спина ныла, а в голове один за другим всплывали дела: поставить стирку, погладить Илье форму, оплатить коммунальные, записаться к стоматологу. Но в голосе соседки было что-то такое спокойное и ненавязчиво-настойчивое, что отказ застрял у неё в горле.
— Хорошо, зайдём, — сказала она.
Квартира Людмилы Викторовны оказалась полной противоположностью их временного жилья. Маленькая — да. Но каждый уголок в ней был обжит, согрет и придуман. На стенах висели фотографии в рамках: дети, внуки, мужчина в военной форме, молодая сама хозяйка с букетом каких-то крупных цветов. На подоконнике ровным рядком стояли горшки с зеленью — укроп, петрушка, мята. В воздухе пахло яблоками, корицей и чем-то домашним, забытым.
Илья вошёл и остановился у двери. Марина заметила, как он оглядывает кухню, шкафчики, занавески, фотографии — словно осторожно вбирает в себя эту чужую, давно сложившуюся жизнь.
— Проходи, садись, — Людмила Викторовна подвинула ему табурет. — Яблоки любишь?
— Люблю, — ответил Илья.
Марина с удивлением поняла, что за всю неделю это было первое слово, произнесённое им нормальным, живым голосом, без привычной глухой обороны.
Они пили чай с шарлоткой. Людмила Викторовна рассказывала про свой балкон, который она превратила почти в огород: помидоры, огурцы, зелень, даже два небольших кустика клубники.
— Землю покупаю специальную, — объясняла она, подливая Илье чай. — Балкон у меня утеплённый, застеклённый. Зимой, конечно, всё равно ничего толком не растёт, зато весной снова начинаю.
— А зачем? — спросил Илья. — В магазине же проще купить.
Людмила Викторовна посмотрела на него поверх чашки и улыбнулась.
— Конечно, проще. Только помидор, который ты сам вырастил, он другой. Даже не вкусом, понимаешь? Ощущением. Ты за него отвечал: поливал, подвязывал, ждал, переживал, не завянет ли. А потом он взял и вырос. Это как маленькое доказательство, что ты всё-таки можешь что-то сделать своими руками.
Илья ничего не сказал. Но Марина видела: он слушает. Не из вежливости, не делая вид, а по-настоящему.
Когда они возвращались к себе и уже стояли на лестничной площадке, сын вдруг произнёс:
— Нормальная бабушка.
Марина улыбнулась. Впервые за много дней — без усилия.
Кровать привезли в пятницу, как и обещали. Комната досталась Илье, а Марина устроилась в зале на раскладном диване, найденном на сайте объявлений за три тысячи гривен. Диван поскрипывал при каждом движении, зато оказался достаточно мягким, и после матраса на полу это уже казалось почти роскошью.
Квартира понемногу начинала меняться. На окнах появились шторы, в ванной лёг небольшой коврик, рядом с раковиной прикрутили крючок для полотенец. Марина купила Илье маленькую настольную лампу с гибкой ножкой, чтобы он мог читать перед сном. Читать он, правда, не читал — в основном смотрел видео в телефоне. Но лампа всё равно стояла у кровати, и почему-то с ней комната выглядела менее пустой.
На третьей неделе Илья впервые пришёл из школы не один. Рядом с ним шагал мальчишка — худой, рыжеватый, с большими ушами и рюкзаком, явно слишком крупным для его узких плеч.
— Это Кирилл, — сказал Илья. — Мы уроки вместе сделаем.
Марина кивнула и постаралась не показать, как сильно её это обрадовало. Она налила им сока, нарезала хлеба с маслом и ушла на кухню, будто занялась своими делами. Из-за стены доносились их голоса. Сначала тихие, осторожные. Потом громче. А затем — смех. Илья смеялся.
Марина стояла у раковины, сжимая стакан обеими руками, потому что пальцы почему-то начали дрожать.
Позже Кирилл ушёл, а Илья появился на кухне с выражением человека, которому надо сказать что-то важное, но он никак не подберёт нужные слова.
— Мам.
— Да?
— Кирилл нормальный. Он тоже новенький. Из Полтавы переехал.
— Хорошо.
— Он сказал, что первый месяц вообще почти ни с кем не разговаривал. А потом привык.
Месяц, подумала Марина. Не полгода. Уже легче.
— Илья, а кто тебя тогда толкнул?
Сын замолчал. Марина не торопила.
— Один пацан. Роман. Он всех новеньких так встречает. Кирилла тоже толкал.
— А сейчас?
— Сейчас не лезет. Мы с Кириллом вместе ходим. На двоих он не нарывается.
Марина кивнула. Ей хотелось сказать что-нибудь правильное и взрослое — про то, что рядом с кем-то всегда легче, что вместе страх уменьшается. Но она промолчала. Илья, кажется, уже понял это сам.
Прошёл месяц. Октябрь незаметно уступил место ноябрю. Клён во дворе окончательно облетел, и его голые ветви при ветре скребли по карнизу. К этому звуку Марина привыкла не сразу. В первые ночи она просыпалась и в темноте думала, что кто-то царапает стекло. Потом перестала вздрагивать.
На работе тоже стало проще. Марина втянулась в график, запомнила кабинеты, лица, привычки врачей и пациентов. Старшая медсестра Наталья — женщина с громким командным голосом и неожиданно мягким, почти беззвучным смехом — взяла её под своё покровительство.
— Ты откуда к нам?
— Из Ровно.
— А в Житомир чего понесло?
Марина пожала плечами.
— Так вышло.
Наталья посмотрела на неё особым взглядом — так смотрят люди опытные, когда понимают: человек не хочет рассказывать правду, но при этом и не врёт.
— Ну ладно, — сказала она. — «Так вышло» тоже бывает.
И больше расспросов не задавала.
Марина была ей за это благодарна.
В середине ноября произошло то, что Марина потом мысленно называла своим «моментом правды».