Голос Тараса прозвучал глухо и зловеще спокойно:
— Вы… вы серьёзно сюда приходите просто поесть?
— А как иначе? — не выдержала Галина Филипповна, окончательно потеряв самообладание. — Думаешь, нам приятно любоваться на эту… нежную фифу? Которая даже обычный борщ сварить толком не способна! Мы к тебе, сын, наведывались — и тебя проведать, и самим подкрепиться. Ты теперь женатый человек, обязан встречать родню по‑человечески! А не поить нас кипятком!
То, что случилось следом, Оксана запомнила на всю жизнь. Тарас не повысил голос — он взорвался. Будто медведя разбудили в собственной берлоге и ещё ткнули палкой.
— ВЫ В СВОЁМ УМЕ?! — его крик прокатился по кухне так, что, казалось, задрожали стены. — Вы заявляетесь в мой дом, к моей жене, и требуете у неё еду, как в бесплатной столовой? «Подкрепиться»?! Вы что, голодаете? Вы Оксану — лучшую женщину в моей жизни — назвали безрукой барышней? Да за такие слова…
Он осёкся. Воздуха не хватало. Его трясло — от ярости и от стыда. От ярости на них. И от боли осознания, каким слепцом он был всё это время.
Оксана не вмешивалась. Она спокойно допивала чай и наблюдала. Пусть сам увидит, как всё устроено. Без её подсказок. Без её защиты.
Разговор тянулся тяжело. Галина Филипповна пыталась давить на жалость:
— Я тебя вырастила! Ночи не спала! Пелёнки стирала!
Юлия всхлипывала, дети притихли, прижавшись друг к другу.
Но Тарас уже не отступал. Внутри него что‑то окончательно переломилось. Иллюзии рассыпались, и под обломками лежала простая правда.
— Хватит. Всё, мама. Уходите. И чтобы больше ни шагу сюда. Никаких «мимо проходили». Никаких визитов на чай. Поняли? Вы мне не родные. Вы — люди, которые привыкли жить за чужой счёт.
Дверь захлопнулась с таким гулом, словно поставили точку навсегда. Как будто крышка захлопнулась над чем‑то мёртвым.
Тарас стоял, опершись о косяк, и дрожал. Оксана подошла, осторожно взяла его за ледяную руку.
— Всё кончено, — выдохнул он. — Прости меня. Я… я правда ничего не видел.
— Ты не слепой, — тихо ответила она. — Ты просто добрый. Но доброта — не повод позволять пользоваться собой. Наш дом — это крепость. А у крепости должны быть ворота. И замок.
Она усадила его на диван, достала бутылку коньяка, которую берегла «на особый случай», и налила немного в бокал. Они сидели молча, в тишине своей маленькой берлоги. Система, едва начав складываться, рассыпалась. Не из‑за скандала жены — из‑за прозрения мужа.
А в пустом, вычищенном до блеска холодильнике, в морозильной камере, лежала одна пачка пельменей. Всего одна. На двоих. И этого было достаточно.