— За двадцать один год мы уже наговорились «спокойно», — ответила Екатерина. — Обычно это выглядело так: ты решал, а я выполняла.
Она подняла чемодан за ручку.
— Теперь я сама буду выбирать, как мне жить.
Спустя неделю Андрей приехал к матери. Позже Ирина Васильевна сама пересказала Екатерине этот разговор — без прикрас, почти слово в слово.
— Мам, ты вообще понимаешь, что она собирается подавать на развод?
— Понимаю, — спокойно сказала Ирина Васильевна.
— И тебя это не волнует?
— Волнует.
— Тогда поговори с ней! Скажи ей, что семья не разваливается из-за обиды.
Ирина Васильевна поставила перед ним чашку чая и посмотрела так, что Андрей невольно замолчал.
— А ты о семье вспоминал, когда вёз к морю чужую женщину?
— Мам, ну только не начинай.
— Андрей, мне семьдесят два года. Не надо делать вид, будто я ничего не соображаю.
Он раздражённо отвёл глаза.
— Мы с Екатериной давно жили как чужие.
— Тогда почему ты раньше не ушёл?
Андрей не нашёлся, что ответить.
— Потому что тебе было удобно, — произнесла мать за него. — Дома горячая еда. Рубашки выглажены. Кредит платится. Дети пристроены. Жена работает. Мать не забыта. Всё налажено. А потом тебе захотелось ещё и красивой любви на стороне.
— Ты всегда была за неё! Всегда её жалела больше, чем меня!
Ирина Васильевна коротко усмехнулась.
— Теперь я понимаю, почему Екатерина столько лет молчала. Ты кого угодно сделаешь виноватым, лишь бы самому не отвечать.
Андрей резко поднялся из-за стола.
— Значит, ты выбрала её?
— Я выбрала правду.
— Замечательно.
— И ещё кое-что.
Ирина Васильевна достала из шкафа ту самую папку с документами.
— Дачу я на тебя оформлять не буду.
— Мам…
— Я уже распорядилась иначе.
Он побледнел.
— В смысле? На кого?
— Пока тебя это не касается.
На деле Ирина Васильевна поступила ещё неожиданнее, чем он мог представить. Дачу она не переписала ни на Андрея, ни на кого-то другого.
Она её продала.
Старый участок ушёл быстро и даже выгодно: нашлись покупатели, которые давно искали землю именно в том месте. Часть суммы Ирина Васильевна оставила себе на жизнь, часть положила на вклад, а небольшую долю решила отдать Екатерине.
Екатерина сразу отказалась.
— Нет, я этого не возьму.
— Возьмёшь, — твёрдо сказала Ирина Васильевна.
— За что?
— За картошку.
Екатерина впервые за долгое время рассмеялась легко, без горечи.
— Какая-то слишком дорогая картошка выходит.
— За пятнадцать лет — в самый раз.
— Ирина Васильевна…
— Катя, послушай старую женщину. Я всю жизнь была уверена, что хорошая жена должна терпеть ради семьи. Думала, так правильно. А теперь смотрю на тебя и понимаю: терпеть можно холод на остановке. Можно выстоять очередь. Можно переждать боль после укола. Но унижение терпеть нельзя.
Деньги Екатерина всё равно не взяла.
Но Ирину Васильевну из своей жизни не вычеркнула.
Развод оформили через четыре месяца.
Андрей ещё долго пытался всё вернуть. Сначала сердился и требовал разговора. Потом обвинял Екатерину в жестокости. Потом начал присылать длинные сообщения о двадцати одном годе вместе, о детях, о привычной жизни, которую нельзя перечеркнуть одним решением.
А когда стало ясно, что прекрасная Ольга вовсе не собирается стирать ему носки, готовить завтраки и выслушивать вечерние жалобы на начальство, в его сообщениях всё чаще стало появляться слово «ошибка».
Екатерина не отвечала.
Она сняла небольшую квартиру неподалёку от работы. Без лишней мебели, без привычного шума, без чужих требований с самого утра. Зато там всё было её: кружка на подоконнике, плед на кресле, тишина в комнате.
В первое воскресенье после развода она проснулась в девять.
Никто не спрашивал, когда будет завтрак.
Никто не напоминал, что пора ехать на дачу.
Никто не возмущался, что в морозилке нет домашних пельменей.
Екатерина лежала под одеялом и слушала, как по стеклу стучит осенний дождь. Потом поднялась, сварила себе кофе и пожарила яичницу.
Самую простую.
Из двух яиц.
С помидором.
Она села у окна, обхватила ладонями тёплую чашку и вдруг заметила, что улыбается.
Телефон завибрировал.
На экране высветилось: Ирина Васильевна.
— Проснулась? — спросила свекровь.
— Только что.
— Я пирог испекла. Приезжай.
Екатерина улыбнулась.
— А картошку копать не придётся?
— Да нет у меня больше никакой картошки!
— Тогда приеду.
Ирина Васильевна помолчала, потом сказала тише:
— Катя…
— Да?
— Спасибо тебе, что не вычеркнула меня вместе с моим бестолковым сыном.
Екатерина посмотрела в окно, на серое небо и мокрые ветки деревьев.
— Вы вовремя встали на правильную сторону, Ирина Васильевна.
— Нет, — ответила та почти шёпотом. — Я просто слишком поздно поняла, на чьей стороне должна была стоять все эти годы.
Через полчаса Екатерина уже собиралась выходить. Она надела новое пальто — то самое, которое раньше долго вертела в руках в магазине и каждый раз откладывала, потому что «есть вещи важнее». Подкрасила губы, поправила волосы и задержалась перед зеркалом.
На неё смотрела всё та же женщина сорока четырёх лет. С тонкими морщинками у глаз. С руками, уставшими от бесконечных забот. С жизнью, которая далеко не во всём сложилась так, как мечталось в двадцать.
Но впервые за много лет ей совсем не хотелось стать моложе.
Ей хотелось стать свободнее.
А Андрей в тот день тоже сидел на кухне.
Только уже один.
Перед ним стояла тарелка с магазинными пельменями, а в телефоне висело непрочитанное сообщение от Ольги:
«Андрей, давай больше не будем друг другу писать».
Он несколько раз открывал контакты и набирал номер Екатерины. И каждый раз стирал, так и не решившись нажать вызов.
Потому что впервые понял простую вещь: жена ушла не к другому мужчине, не ради богатой жизни и не из-за внезапного каприза.
Она просто перестала соглашаться на существование, в котором удобно было всем — кроме неё.
А такую женщину одними обещаниями уже не вернуть.