— А первое где? — Виктор Андреевич отодвинул от себя тарелку с таким видом, будто ему подали не обед, а чью-то нелепую промашку.
Марина стояла у стола, сжимая обеими руками раскалённую форму. Жар пробивался даже сквозь прихватки, ко лбу прилипла тонкая влажная прядь. На клеёнке уже ждали картофель с укропом, салат, маринованные грибы и мясные рулеты, внутри которых были спрятаны варёные яйца. С восьми утра она не отходила от плиты: Егору хотелось перед дорогой нормально посидеть с родителями, без спешки, без недовольного бурчания и вечных упрёков. Марина тоже надеялась, что хотя бы один семейный обед в этой квартире пройдёт мирно.
Квартира принадлежала ей. Не «их общая», не «сына», не «семейная, раз уж вы супруги», как любил повторять свёкор, а именно её — доставшаяся от тётки Ольги. Марина почти никогда не напоминала об этом вслух. Ей казалось: стоит начать делить жильё словами, и дом тут же станет похож на коммунальную квартиру, где каждый пересчитывает полки в холодильнике и минуты, проведённые в ванной. Поэтому она терпела, когда Виктор Андреевич называл большую комнату «нашей гостиной», а Ирина Дмитриевна переставляла баночки на кухонных полках так уверенно, будто прожила здесь не меньше двадцати лет.
Родители Егора оказались у них после того, как у себя дома устроили аварию в ванной. Сначала речь шла всего о двух неделях. Потом мастер почему-то не пришёл вовремя, плитку привезли не ту, денег, как выяснилось, «временно не хватало», и это временное проживание незаметно растянулось уже на четвёртый месяц. За это время у Виктора Андреевича появился любимый стул возле окна, у Ирины Дмитриевны — привычка заглядывать в кастрюли, а у Марины — обязанность кормить всех, перестирывать общие полотенца и слушать рассуждения о том, что в приличном доме женщина не подсчитывает, сколько тарелок ей пришлось вымыть.
В то утро она специально отказалась от мысли сварить очередной борщ и решила сделать что-нибудь более праздничное. Варёные яйца Марина аккуратно заворачивала в фарш, смачивала ладони водой, защипывала края, поправляла швы, чтобы рулеты не раскрылись в духовке. Ближе к одиннадцати на кухню заглянула Ирина Дмитриевна. Она окинула взглядом миски, разделочную доску, противень и, не поздоровавшись с едой, спросила:
— Ещё долго? Виктор без первого за стол не садится.
— В холодильнике остался вчерашний борщ, — спокойно ответила Марина. — А сегодня будут горячее и салаты.
Свекровь тонко сжала губы. Она редко начинала скандал сразу; у неё был другой талант — промолчать так, чтобы виноватой себя почувствовала не она, а тот, кто стоял рядом. Минут через десять Ирина Дмитриевна вернулась уже вместе с Виктором Андреевичем. Они устроились прямо за кухонным столом, где Марина собиралась раскладывать рулеты, достали батон, колбасу и масло. Крошки посыпались на только что протёртую клеёнку, нож оказался брошен лезвием на край доски, а чай расплескался возле солонки.
— Я сейчас буду накрывать, — напомнила Марина. — Подождите, пожалуйста, немного.
— Да мы тихонько, — отозвалась Ирина Дмитриевна и придвинула к себе хлебницу.
Тихо не получилось. Они перекусили, обсудили соседку, оставили после себя тарелки, крошки, колбасную шкурку у раковины и ушли в комнату смотреть какую-то передачу. Марина ещё несколько секунд стояла перед столом, глядя на жирное пятно от масла, и вдруг ясно поняла: если снова промолчит, вечером сама будет оттирать эту клеёнку и злиться уже не на них, а на себя.
— Виктор Андреевич, Ирина Дмитриевна, уберите, пожалуйста, после себя, — произнесла она из коридора. — Я готовлю на всех, у меня сейчас заняты руки.
Свёкор медленно опустил газету на колени.
— Это как понимать — уберите?
— После бутербродов стол грязный.
Ирина Дмитриевна вздохнула так тяжело, будто её попросили не тарелку сполоснуть, а выйти на улицу в одной кофте.
— Марина, ну зачем ты опять начинаешь? Там же две крошки.
— Там тарелки, нож, доска и разлитый чай.
Виктор Андреевич сложил газету в аккуратный прямоугольник и посмотрел на невестку поверх очков.
— Ты с моей женой таким тоном не разговаривай. Молодая ещё, чтобы старших учить.
Марина почувствовала, как вспотели ладони. Она ведь не повышала голос, не грубила, не называла никого нахлебниками. Просто попросила взрослых людей убрать за собой. Но в этой квартире любая её просьба мгновенно превращалась в дерзость, если касалась родителей Егора.
— Я никого не учу, — сказала она. — Я прошу не оставлять кухню грязной.
— Может, у вас в семье так заведено, — сухо произнёс свёкор. — А у нас за столом женщина следит.
Про «вашу семью» он говорил особенно охотно, будто это было отдельное доказательство её вины. Мать Марины работала санитаркой, отец ушёл из жизни рано.