В их маленькой прежней квартире не стояли хрустальные сервизы в стенке и не берегли «праздничные» тарелки за стеклом, зато после еды каждый сам относил посуду в мойку и мыл её без напоминаний. Марина нашла бы, что сказать, и не одно. Но только сжала губы, вернулась на кухню и молча протёрла столешницу. В духовке мясной рулет уже покрылся румяной корочкой, по квартире поплыл тёплый запах запечённого лука. За весь этот день это, пожалуй, была первая минута, в которой ей удалось почувствовать хоть что-то похожее на покой.
К обеду Егор наконец выбрался из спальни. Сонный, с отпечатком подушки на щеке, растрёпанный и всё ещё не до конца проснувшийся. Вечером ему предстоял рейс до Харькова, и Марина берегла его отдых так же привычно, как когда-то выглаживала рубашки, складывала их на спинку стула и оставляла ему ужин под крышкой, если он возвращался поздно. Он оглядел накрытый стол и заметно смягчился.
— Марин, ты когда успела столько наготовить?
Она улыбнулась. Одной этой фразы ей почти хватило бы, чтобы не считать день окончательно испорченным. Но Виктор Андреевич уже взял вилку, подозрительно разломил рулет, поковырял начинку и недовольно спросил:
— А первое где?
Егор поспешил вмешаться, будто пытался рукой закрыть трещину в стекле.
— Пап, ну какое первое? Посмотри, сколько всего. Суп потом подогреем.
— В приличном доме обед начинается с первого, — назидательно произнёс Виктор Андреевич. — А не с этих ваших котлет с неизвестно чем внутри.
— Борщ стоит в холодильнике, — спокойно ответила Марина. — Если хотите, можете разогреть.
Ирина Дмитриевна тут же шумно втянула воздух, словно услышала непристойность. Свёкор же медленно, почти театрально, повернул голову к сыну.
— Ты слышал? Утром она твою мать из-за стола отчитывала, теперь мне велит самому суп греть. Неплохо девочка устроилась в доме моего сына.
Егор опустил вилку на тарелку. Но не сказал ни слова. И именно это молчание ударило Марину больнее, чем вся грубость Виктора Андреевича. Свёкор мог хамить, свекровь могла обиженно вздыхать, но Егор-то всё понимал. Он прекрасно знал, на чьё имя оформлена квартира, кто покупает продукты, кто уже четыре месяца не имеет даже права спокойно выпить чай на собственной кухне.
— В доме твоего сына? — переспросила Марина.
Виктор Андреевич откинулся на спинку стула, будто приготовился читать ей лекцию.
— А что не так? Семья же. Жена приходит к мужу, значит, приходит в его дом.
Марина посмотрела на Егора.
— Скажи, пожалуйста, чья это квартира.
Муж болезненно поморщился, словно она не вопрос задала, а поставила посреди стола что-то грязное.
— Марин, только не начинай сейчас.
— А мне нужно именно сейчас.
Ирина Дмитриевна отодвинула от себя салатницу.
— Вот оно как. Я так и знала, что ты рано или поздно этим ткнёшь. Значит, мы для тебя чужие?
— Чужие обычно ведут себя скромнее, — ответила Марина. — Чужие хотя бы спрашивают, можно ли задержаться ещё на месяц.
Виктор Андреевич резко поднялся. Ножки стула с противным скрипом прошлись по полу.
— Ах, вот оно что. Мы тебе мешаем? Мы, выходит, нахлебники?
— Это вы сейчас сказали, не я.
— А ты что вытворяешь? Сначала мою мать… мою жену, — он сбился, покраснел от злости и махнул рукой, — при всех строишь, теперь меня из-за тарелки супа выставляешь посмешищем. Для чего женщина в доме? Чтобы порядок был, чтобы мужики за столом сытые сидели.
Егор наконец глухо произнёс:
— Пап, хватит.
— Сам хватит, — оборвал его Виктор Андреевич. — Если жена тобой крутит как хочет, так хоть при отце не позорься.
Марина медленно развязала фартук и повесила его на крючок у плиты. Ещё недавно она бы разрыдалась прямо здесь, среди тарелок и кастрюль, потом стала бы извиняться за «резкость», а ночью лежала бы без сна, придумывая, как сказать мягче и никого не обидеть. Слёзы и сейчас подступили к глазам. Но вместе с ними пришло другое чувство — холодное, трезвое понимание: если она проглотит это сегодня, завтра Виктор Андреевич потребует уже не суп, а ключи от всей её жизни.
— Ешьте, — сказала она ровным голосом. — Я больше никого обслуживать не собираюсь.
Она вышла из кухни, прошла в спальню и закрыла за собой дверь. За стеной ещё какое-то время звучали голоса, потом звякнула посуда. Они продолжили обедать. И эта простая, будничная деталь оказалась унизительнее любого крика: люди довели её до слёз, а потом спокойно принялись за еду, которую она с утра готовила для них.
На тумбочке завибрировал телефон. Сообщение пришло от соседки снизу, Светланы Игоревны: «Марина, твой свёкор опять курил на площадке. У меня дым в прихожей. Я не хочу ругаться, но ты же знаешь, у меня астма».
Марина перечитала строчки и вдруг вспомнила о переписке с мастером, который делал ремонт в ванной у родителей Егора. Она открыла чат. Последнее сообщение, на которое тогда не обратила особого внимания, теперь выглядело совсем иначе: «Если ваши всё-таки решат продолжать, пусть заранее позвонят».
Марина набрала номер.
— Дмитрий, добрый день. Это Марина, невестка Ирины Дмитриевны. Подскажите, пожалуйста, когда у них планируется продолжение ремонта?
Мастер помолчал, будто подбирал слова. Потом объяснил: работы остановили сами хозяева. Часть материалов уже куплена, ванной пользоваться можно, жить в квартире тоже можно — просто не уложена новая плитка и не установлена тумба под раковину. Виктор Андреевич сказал не спешить: сын, мол, пока приютит, а деньги лучше придержать.
Марина поблагодарила его, отключила звонок и села на край кровати.