И насколько спокойно он этим пользовался — тоже стало видно в цифрах.
К шести утра у меня перед глазами уже была окончательная сумма.
Один миллион сто восемьдесят семь тысяч.
Я сама округлила её до миллиона двухсот. Не потому, что решила нажиться или отыграться. Просто за эти четыре года там точно осталось много мелочи, которую я не внесла в таблицу. Шоколадки у кассы. Такси «давай сегодня на машине, я устал». Подарки его племяннику. Таблетки и сиропы, когда Дмитрий простужался и с температурой 37,2 лежал на диване так, будто уже мысленно прощался с человечеством.
Я вывела таблицу на печать, аккуратно положила листы на кухонный стол и сверху прижала тарелкой.
Раньше под такой тарелкой я оставляла ему ужин.
Утром Дмитрий вышел на кухню сонный, в растянутой старой футболке. Зевнул, поднял тарелку и уставился на бумаги.
— Это ещё что такое?
— Расчёт, — ответила я.
Сначала он усмехнулся. Видимо, решил, что это какая-то моя странная шутка. Потом улыбка медленно сползла с лица.
— Наталья, ты сейчас серьёзно?
— Абсолютно.
Он сел за стол и начал читать. Я наблюдала, как меняется его лицо. Сначала там было растерянное недоумение. Потом пошло раздражение. А потом появилась обида — такая искренняя, будто это не он четыре года жил за мой счёт, а я пришла к нему требовать чужое.
— Ты вообще нормальная? — наконец выдавил он. — Мы же вместе жили.
— Именно.
— Это твоя квартира.
— За квартиру я тебе ничего не выставляю. Здесь еда, вода, электричество, интернет, поездки и ремонт.
— Наталья, ты больная.
Почему-то именно этих слов я и ждала. Не «прости». Не «давай посмотрим вместе». Даже не «я правда не задумывался». Нет. Сразу — я ненормальная.
И внутри стало удивительно тихо. Даже легче. Как будто последняя деталь встала на место, и кто-то во мне спокойно сказал: ну вот, теперь сомневаться уже не в чем.
Я озвучила ему два выхода. Первый: он начинает возвращать деньги. Понятно, что не всю сумму сразу — я не банк и не коллекторская контора. По двадцать тысяч в месяц. Второй вариант: в течение недели он собирает вещи и уезжает.
Он посмотрел на меня так, словно я предложила ему продать внутренний орган.
— Мне идти некуда.
— У тебя есть своя квартира.
— Там арендаторы живут.
— Значит, договаривайся с арендаторами.
— То есть ты меня выгоняешь?
Я немного помолчала и ответила честно:
— Да. Если ты не готов платить за собственную жизнь рядом со мной, я больше не собираюсь её оплачивать.
Эта фраза далась мне непросто. Не потому, что была слишком жестокой. А потому, что должна была прозвучать намного раньше.
Вещи он собирал весь день. Нарочито громко. Хлопал шкафами, шумно вздыхал, время от времени что-то бормотал себе под нос, не особенно выбирая выражения. Я не вмешивалась. Не помогала. Сидела на кухне, пила кофе и впервые за всё это время не спросила, поел ли он.
К вечеру у двери стояли две сумки.
Потом Дмитрий ушёл.
Дверь закрылась почти беззвучно. И это даже показалось обидным. Я почему-то ожидала хлопка, драматической точки, занавеса. А вышло совсем обыденно: щёлкнул замок, где-то загудел лифт — и всё.
Я осталась стоять в коридоре и слушала квартиру.
Тишина.
Сначала она показалась мне огромной, почти пугающей. Потом — обычной. А ещё через несколько минут — моей.
Я зашла на кухню, открыла холодильник и увидела тот самый сыр с плесенью, который купила Дмитрию накануне. Дорогущий, между прочим. Я отрезала себе кусок, положила на хлеб и съела.
И знаешь что? Он оказался вкусным.
Четыре года я покупала этот сыр для него и толком ни разу его не пробовала. Потому что это был «Дмитриев сыр». А выяснилось, что он вполне может быть и моим. Мелочь, глупость, но именно она почему-то ударила сильнее, чем вся эта таблица с цифрами.
Через два дня позвонила его мать.
Сначала Ирина Сергеевна говорила сдержанно, почти вкрадчиво. Потом голос стал выше. Потом она уже практически кричала. Что я меркантильная. Что я выставила мужчину из дома. Что в нормальных отношениях так не считают. Что любовь — это не бухгалтерская ведомость.
Я слушала её и думала, как удобно всё устроено. Когда женщина молча платит — это любовь. Когда женщина просит делить расходы — это уже мелочность и расчёт.
Я сказала только:
— Ирина Сергеевна, спорить не буду. Может, любовь и правда не бухгалтерия. Только вот продукты в магазине почему-то бесплатно за любовь не дают.
Она сразу сбросила звонок.
Я внесла её номер в блок. Потом заблокировала Дмитрия. Следом — его друга Максима, который написал мне: «Ну ты, конечно, дала». Уточнять, что именно я «дала», я не стала. За четыре года я и так дала более чем достаточно.
Прошёл месяц.
Спать я стала лучше. Не мгновенно, конечно. Поначалу всё ещё просыпалась по привычке и прислушивалась: храпит он или нет, не пошёл ли на кухню, не хлопнула ли дверца холодильника. Потом это прошло.
Счета за коммуналку стали меньше.