Не вдвое, разумеется. Счётчики всё-таки не волшебные палочки. Но воды уходило заметно меньше. Продукты перестали исчезать из холодильника с непонятной скоростью. Стиральный порошок вдруг начал заканчиваться нормально, а не так, будто им стирали весь подъезд. И лампочка в туалете больше не светила до самого утра.
А удивительнее всего было другое: я не тосковала.
Я была уверена, что меня накроет. Четыре года — не один вечер, не случайная история. Казалось, после человека обязана остаться пустота, провал, место, куда всё время хочется смотреть. Но никакого провала не было. Было просто пространство. Свободное, тихое. Как полка, с которой наконец-то сняли чужой пыльный ящик с проводами, которые никто никогда не использует.
Виктория заглянула ко мне в субботу, принесла торт. Мы устроились на кухне, заварили чай и хохотали над тем, что теперь я, по её словам, «женщина, ведущая финансовую аналитику по бывшему».
— А деньги? — спросила она. — Те самые четыреста восемьдесят тысяч гривен?
— Не вернёт, — ответила я.
— Обидно?
Я помолчала.
Да, денег было жалко. Ещё как. Я не святая и не богачка. Такая сумма — это не мелочь из кармана. Это мои недосыпы, дополнительные смены, отпуск, который всё время откладывался, обувь, мимо которой я проходила со словами: «Потом куплю».
Но сильнее денег мне было жаль ту Наталью, которой я была раньше. Женщину, которая несла домой сыр, добавляла свои деньги на продукты, сидела за общим столом и улыбалась, когда её называли то бухгалтером, то домработницей.
— Жалко, — призналась я. — Но, похоже, я оплатила обучение.
— Недешёвый курс.
— Зато доступ пожизненный.
Мы рассмеялись. Глупо, громко, по-женски. Так, что в глазах выступили слёзы.
А потом произошло то, чего я совсем не ожидала.
В понедельник на карту пришёл перевод. Восемь тысяч гривен.
От Дмитрия.
Ни подписи, ни сообщения, ни смайлика.
Я минут пять просто смотрела в экран. Потом открыла приложение банка заново, как будто цифры могли оказаться ошибкой или исчезнуть. Но нет. Восемь тысяч. От него.
Через месяц пришла такая же сумма.
Потом ещё одна.
Он ничего не писал. Не просил прощения. Не объяснялся. Просто десятого числа каждого месяца переводил деньги. Чётко. Будто поставил себе напоминание.
И вот тогда началось самое неприятное.
Я поймала себя на мысли: а вдруг он всё-таки понял? Вдруг ему действительно стыдно? Может, я перегнула? Может, не надо было выгонять, а стоило просто поставить жёсткое условие — и человек бы изменился?
Потом я сама же на себя злилась.
Наталья, говорила я себе, он начал платить не потому, что внезапно прозрел. А потому, что лишился бесплатной кухни, бесплатной постели и женщины, которая всё терпела. Не путай совесть с дискомфортом.
Но сомнения всё равно пролезали. Они вообще очень цепкие. Особенно у тех женщин, которых с детства учили быть удобными и понимающими. Пойми, потерпи, войди в положение. Только вот в моё положение почему-то никто не входил. Наверное, дверь была заперта.
На четвёртый месяц этих переводов Дмитрий наконец написал.
Всего одну строку:
«Может, поговорим?»
Я в тот момент сидела на кухне. Передо мной стояла чашка чая, рядом лежал бутерброд. С тем самым сыром. Теперь я покупала его себе спокойно, без внутреннего оправдания.
Я смотрела на сообщение и не понимала, что ответить.
Правда не понимала.
Одна часть меня хотела написать: «Поздно». Другая — сухо спросить: «О чём?» А третья, самая уставшая и злая, предлагала уточнить: «Ты поговорить хочешь или обратно жить?»
Я не стала отвечать сразу.
Прошёл час. Потом второй. Потом весь вечер.
Перед сном я снова открыла переписку и набрала:
«Поговорим. Но не у меня дома».
И нажала отправить.
Зачем — сама толком не знаю.
Может, мне нужно было поставить окончательную точку. Может, хотелось услышать хотя бы одно нормальное человеческое «прости». А может, во мне всё ещё оставалась та женщина, которая четыре года верила, что взрослому мужчине можно объяснить очевидные вещи простыми словами.
Мы договорились встретиться в кафе в субботу.
И теперь я сижу и думаю: кто туда придёт? Дмитрий, который называл меня меркантильной? Или человек, который четыре месяца молча возвращал деньги?
Но страшнее даже не это.
Страшнее понять, какой туда приду я.
Та Наталья, которая наконец научилась выбирать себя? Или та, которая снова начнёт понимать, жалеть и покупать сыр не для себя?
Не знаю.
Зато ключи от моей квартиры лежат у меня в сумке. Один комплект.
И на сегодняшний день это лучшее, что я могу сказать о своей личной жизни.