С той минуты, как семнадцать лет назад в сельском ЗАГСе отыграл простенький свадебный вальс, Виктория будто взвалила на плечи невидимую ношу и уже не снимала ее ни днем ни ночью. Она несла ее упрямо, почти фанатично, с той тяжелой женской покорностью, которую окружающие нередко принимают за добродетель, хотя на самом деле это бывает лишь глухой, безвыходный тупик души.
Со стороны их дом казался образцовым. В поселке о семье Соколовых говорили с завистью и уважением. Сергей занимал должность главного энергетика на подстанции: мужчина крепкий, заметный, с золотыми руками, на хорошем счету у начальства, к тому же депутат поселкового совета. Дом у них стоял добротный, из ровного бруса, двор был выложен аккуратной плиткой, в гараже — ухоженная иномарка, а огород выглядел так, словно каждая соринка там боялась показаться на свет.
Виктория заведовала местной библиотекой. На работе она всегда появлялась безукоризненно собранной: гладкая прическа, спокойный голос, строгие выглаженные платья. И, конечно, главной радостью семьи считалась Дарья — умница, красавица, гордость школы, будущая медалистка и постоянная победительница районных олимпиад по литературе.
— Вот это семья у Соколовых, не то что у людей, — вздыхали женщины на почте. — Сергей, может, и суровый, зато хозяин настоящий. В доме всего вдоволь. А Виктория с ним как за надежной стеной.
Только никто в поселке не догадывался, какой ценой ей обходилась эта «надежная стена».
У этой стены были тяжелые, как чугун, кулаки, мутные от злости глаза и привычка приносить домой всю ярость, накопленную за рабочий день. Сергей срывался на жене глухо, жестоко, без малейшей жалости. Причина ему была не нужна. Достаточно было остывшего борща, едва заметной пылинки на полированном трюмо, не такого взгляда или десятиминутной задержки после работы.
Бил он расчетливо. По лицу почти никогда не попадал — Виктория должна была оставаться для соседей красивой витриной благополучного дома. Удары приходились по ребрам, спине, плечам, предплечьям. Он мог схватить ее за волосы, прижать лицом к ковру и, наклонившись к самому уху, процедить сквозь зубы:
— Кем бы ты была без меня? Никем. Пустым местом. Нищенкой из барака. Это я сделал из тебя человека, я одел тебя, я дал тебе дом. Только попробуй кому-нибудь вякнуть — покалечу. А девчонку через суд заберу, и под забором сдохнешь.
Виктория молчала. Зажимала рот полотенцем, чтобы не вырвался стон, сползала по кафелю в ванной, потом долго замазывала синяки плотным тональным кремом. Наутро она надевала платья с высоким воротом и длинными рукавами даже в невыносимую жару.
Она и правда верила, что поступает как мать-героиня. Все это унижение, боль и страх Виктория оправдывала одной-единственной мыслью, прочной, как бетонная плита: «Я терплю ради Дарьи. Ребенку нужен отец. У дочери должна быть полная и обеспеченная семья. Вот окончит школу, поступит, уедет в Киев — тогда я, может быть, смогу вздохнуть. А пока нельзя ломать ей жизнь. Мать должна жертвовать собой».
Особенно страшная сцена произошла накануне выпускного вечера.
Виктория возилась на кухне с холодцом для завтрашнего застолья: родня собиралась приехать из разных сел района. Сергей вернулся со смены взвинченный до предела. На подстанции сгорел трансформатор, начальство устроило разнос и объявило ему выговор. Едва войдя на кухню, он задел локтем кастрюлю, стоявшую на табурете. Кипяток расплескался по линолеуму.
— Ты куда ее поставила, слепая дура?! — рявкнул он так, что Виктория вздрогнула всем телом.
Она даже не успела открыть рот, чтобы извиниться. Короткий тяжелый удар под ребра выбил из нее воздух и поставил на колени. Следом Сергей размахнулся тыльной стороной ладони и ударил по плечу — боль отдала прямо в ключицу.
— Завтра чтобы улыбалась, ясно? — прорычал он, нависая над ней и с отвращением вытирая руки кухонным полотенцем. — Родственники приедут. Ни слова, ни взгляда лишнего. Не смей своим кислым видом портить девчонке праздник.
Ночью Виктория так и не сомкнула глаз. Она сидела на краю кровати, прижимая к ноющей ключице пакет со льдом, и старалась дышать как можно тише. Дом спал, коридор тонул в темноте, и вдруг оттуда донесся едва слышный скрип.