Следом жалобно отозвалась половица. В проёме на секунду обозначилась тонкая фигура Дарьи. Виктория резко сунула пакет со льдом под полы халата и выдавила из себя улыбку — такую натянутую, что от неё свело щёки.
— Дарья, родная, иди спать… Я просто за водой поднялась. Перед дождём суставы ломит, вот и не лежится.
Девочка задержалась у двери. Несколько мгновений она смотрела на мать, не задавая вопросов и не произнося ни слова. Потом так же бесшумно развернулась и исчезла в своей комнате.
Виктория тогда выдохнула почти с благодарностью: не увидела. Не поняла. Значит, всё ещё можно было верить, что дочь осталась в стороне от этой грязи.
Утром дом загудел, будто улей. Один за другим начали съезжаться гости: две сестры Сергея с мужьями, старый родственник из райцентра, директор школы — давний приятель семьи, соседи с ближайших улиц. На стол выставили всё, что только можно было придумать: румяные пироги с сёмгой, утку с хрустящей корочкой, соленья, салаты, блестящие бокалы из хрусталя.
Сергей сиял. В выглаженной светло-голубой рубашке, окутанный резким запахом дорогого одеколона, он громко смеялся, раздавал шутки, произносил тосты и время от времени покровительственно хлопал Викторию по плечу. От каждого такого касания она едва заметно вздрагивала: под плотной тканью изумрудного платья синяки отзывались горячей болью. Но лицо её оставалось послушным и спокойным — с той самой приклеенной улыбкой, которую она научилась носить годами.
— Так выпьем же за хозяина! — торжественно поднял бокал с морсом пожилой дядька. — Сергей Павлович, ты настоящий мужик, золотой человек! Такую девчонку вырастил — умница, отличница! В Киев на юридический поступает, ещё и на бюджет прошла! Вот что значит крепкая отцовская рука. А Виктория при нём — тихая, верная, как голубка. Семья, на которую всему селу равняться надо!
За столом раздались одобрительные возгласы и хлопки. Сергей расправил плечи, самодовольно выпятил грудь и поправил ремень.
— Порядок в доме сам собой не появляется, — важно сказал он. — Это мужская забота. Я всю жизнь ради семьи жил, работал, не жалел себя. Вот и человека воспитал. Дарья, доченька, поднимись. Скажи пару слов родителям. Ты теперь уже почти взрослая, пора поблагодарить отца и мать за то, что в тепле, в заботе выросла.
Дарья медленно встала.
В нежно-сиреневом выпускном платье она выглядела совсем тонкой, почти прозрачной. Но лицо семнадцатилетней девушки было белым, как мел. В опущенной руке она сжимала красную шёлковую папку с золотым тиснением — аттестат с отличием. А глаза… в её глазах было что-то такое, от чего по спине пробегал холод: жёсткое, страшное, беспощадное пламя.
В комнате воцарилась умилённая тишина. Родня уже приготовилась слушать трогательные слова благодарности, тётки потянулись за платочками, заранее настроившись плакать от гордости и радости.
Дарья медленно обвела взглядом праздничный стол. Посмотрела на отца — раздувшегося от собственной значимости, довольного, улыбающегося. Потом её взгляд остановился на матери. Долго. Прямо. Без единого моргания.
— Спасибо всем, кто сегодня пришёл, — произнесла Дарья негромко, но так ясно, что каждое слово будто ударяло о стены. Голос её не дрогнул. — Отец велел мне поблагодарить родителей за тепло и заботу. Я поблагодарю. Только не его.
Улыбка на лице Сергея застыла. Брови чуть сошлись к переносице.
— Дочь, ты это к чему? — усмехнулся он, и в этом смешке уже прозвучала угроза.
Дарья даже не взглянула в его сторону. Она продолжала смотреть на Викторию.
— Мама, я хочу сказать это тебе, — начала она, отчеканивая каждую фразу. — Семнадцать лет ты убеждала себя, что защищаешь меня. Каждый день надевала платья с закрытым воротом, замазывала тональным кремом скулы и шею, придумывала истории про дверцы шкафов, кастрюли и неудачные падения. И повторяла: «Я потерплю ради Дарьи. У ребёнка должна быть полная, счастливая семья». Ведь именно так ты себе говорила, правда?
В гостиной стало настолько тихо, что слышно было, как крупная муха бьётся о стекло. Лицо Виктории пошло мертвенно-белыми пятнами. Она судорожно вдохнула и вцепилась пальцами в край стола.
— Дарья… доченька… что ты говоришь… Здесь люди… не надо, прошу…
— Нет, мама, теперь я не замолчу, — голос девушки стал холодным и острым, как лезвие. — Я молчала все эти годы только потому, что была ребёнком. Маленькой, слабой, напуганной. Потому что ты заставляла меня врать вместе с тобой. Ты правда думала, что я ничего не понимаю? С пяти лет я не спала ночами. Я накрывала голову подушкой и затыкала уши, когда за стеной начинался этот кошмар.