Когда он хватал тебя и бросал в шкаф так, что дрожали стены. Я видела в ванной полотенца, пропитанные кровью. Я поднимала с ковра твои выдранные пряди. Я взрослела не в доме, мама, а в настоящем аду. В постоянном, липком, отвратительном ужасе, от которого скручивало живот.
— Заткнись, соплячка! — взревел Сергей, наливаясь багровой краской и резко вскакивая из-за стола. — Ты кому тут рот раскрыла, да ещё за моим столом…
— Сел! — выкрикнула Дарья таким резким, почти нечеловеческим голосом, что этот крупный, сильный мужчина, сам не поняв как, рухнул обратно на стул и застыл с раскрытым ртом. Все присутствующие будто окаменели.
Дарья снова посмотрела на мать. В её глазах стояли слёзы, но лицо оставалось неподвижным, жёстким, почти беспощадным.
— Отец — чудовище. С ним всё ясно уже давно. Он иначе жить не умеет. Но ты, мама… Ты убеждала себя, что жертвуешь собой ради меня. Только знаешь, как это называется на самом деле? Страх. Самый обычный, жалкий, подлый страх. Тебе было удобно прятаться за моим именем, чтобы ничего не решать. Чтобы не уходить в неизвестность. Чтобы не пахать на двух работах. Чтобы соседи не шептались, что ты развелась и осталась без копейки. Ты отдала моё детство в обмен на свой привычный позор. Ты приучила меня вздрагивать от каждого звука. Я смотрю сейчас на тебя… на это платье, под которым спрятаны вчерашние синяки… и мне больно до тошноты. Мама, я презираю тебя за эту трусость. Сегодня ночью я уезжаю поездом. И в этот дом больше не вернусь. Никогда.
Она с силой швырнула красную папку с аттестатом на середину стола. Та угодила прямо в тарелку с холодцом, тяжело шлёпнулась, и жирные брызги разлетелись по белой скатерти.
Дарья развернулась и, не оглядываясь, быстрым твёрдым шагом вышла из комнаты. Спустя мгновение на веранде глухо хлопнула входная дверь.
В гостиной повисла такая тишина, что, казалось, слышно было, как кто-то судорожно сглатывает. Родственники сидели, уткнувшись взглядами в тарелки, не решаясь поднять глаза. Тётка Сергея нервно мялась на месте и крутила в пальцах край платка. Директор школы без единого слова поднялся, не посмотрел ни на хозяев, ни на гостей, прошёл в сени и покинул двор.
Сергей остался сидеть за столом. Лицо его потемнело, ноздри ходили ходуном. Оцепенение отступило, и вместо него внутри поднялась бешеная, звериная ярость. Он медленно повернул голову к Виктории и оскалился так, что это уже не было похоже на человеческую улыбку.
— Ну что, дрянь? Налюбовалась? Вырастила змею на своей груди? Это ты её натравила, да? Ты, поганка, всю мою жизнь перед людьми опозорила! Сейчас я тебе так отвечу, что кровью умоешься…
Он поднял тяжёлую руку, собираясь ударить её прямо при притихших родственниках, уже даже не пытаясь скрыть того, что давно жило в нём под кожей.
И именно в эту секунду случилось то, чего Сергей не мог представить ни разу за все семнадцать лет их брака.
Виктория не сжалась в комок. Не прикрыла голову ладонями. Не всхлипнула, не сползла со стула, не стала умолять.
Она лишь медленно выпрямилась и подняла на него глаза.
В её карем взгляде больше не осталось прежней покорности — той собачьей, рабской, привычной покорности, которой он столько лет пользовался. Там не было ни паники, ни просьбы, ни унижения. Только холодная, выжженная до пустоты ясность. Словно слова дочери одним ударом содрали с неё всю липкую, лживую корку, за которой она пряталась семнадцать лет. И Виктория вдруг увидела себя со стороны: несчастную, трусливую женщину, которая искалечила собственного ребёнка, прикрыв свой страх красивым словом «самопожертвование».
Она взяла со стола тяжёлую стеклянную салатницу и, вложив в этот жест всю ненависть, накопленную за долгие годы, швырнула её на пол прямо к ногам мужа.
Стекло с оглушительным звоном разлетелось на мелкие осколки.
— Только попробуй, — тихо, почти свистяще произнесла она.
В этом шёпоте было столько сжатой, страшной силы, что Сергей невольно отпрянул и опустил занесённую руку.
— Только коснись меня пальцем, Сергей. Я не пойду в наш медпункт и не стану снова придумывать, что упала с лестницы. Я поеду в район, зафиксирую вчерашние побои, напишу заявление в полицию, прокурору и в твою партию. С должности ты слетишь уже завтра к обеду.