— Посудомойки, — договорила я. — Четырнадцать тысяч гривен чистыми, смены два через два. Опыт не обязателен, научим. А с твоей страстью разбирать чужие блюда по косточкам, глядишь, и справишься.
За столом кто-то коротко ахнул. Ещё одна женщина поспешно прикрыла губы пальцами. Менеджер из продаж отвернулся к окну, но уголки его рта я всё равно успела заметить — улыбку он прятал плохо.
Оксана нервно дёрнула за серёжку. Открыла рот, будто собиралась сказать что-то убийственное, но ни единого слова не прозвучало. За все четыре года это случилось впервые: она не нашлась с ответом. Канапе с сёмгой так и застыло у неё в левой руке.
Именно в этот момент у меня за спиной послышались шаги. Спокойные, тяжёлые, уверенные. Старый паркет под ними тихо отозвался скрипом.
— Надежда Алексеевна?
Я повернулась.
Передо мной стоял Андрей Павлович, генеральный директор «СтройАльянса». Высокий, седой, в тёмно-сером костюме, без лишней суеты и с тем выражением лица, которое бывает у людей, привыкших, что их слушают. Мы встречались до этого всего пару раз — когда согласовывали меню и подписывали договор на банкет. Он протянул мне ладонь.
— Хотел сказать спасибо лично. Вечер организован безупречно. Мы второй год работаем с вашей компанией, и каждый раз вы поднимаете уровень. Совет директоров очень доволен. А бифштекс… это вообще отдельный разговор. Такой я, кажется, только во Львове пробовал.
Он пожал мне руку. Крепко. На глазах у всех.
На глазах у Оксаны, которая всё ещё стояла с приоткрытым ртом. На глазах у Игоря, упрямо разглядывавшего пол. На глазах у тех самых гостей, которые минуту назад слышали, как мою работу называли позором.
— Благодарю, Андрей Павлович, — спокойно сказала я.
— Это вам спасибо, — ответил он. — И, если не возражаете, я передам ваши контакты партнёрам из «Укрстройинвеста». В марте у них юбилей компании, они как раз ищут кейтеринг. Бюджет там приличный.
Он коротко кивнул и вернулся к своему столу.
Я снова посмотрела на Оксану. Она не сдвинулась ни на шаг. Красное платье, серёжка уже не качается, канапе всё ещё в пальцах. Лицо стало таким бледным, будто его припудрили мукой.
Игорь осторожно взял её под локоть.
— Пойдём, — глухо сказал он.
Они отошли от фуршетной линии. Оксана даже не обернулась. Игорь не посмотрел ни на меня, ни на Дмитрия.
Я осталась на месте. Вокруг молчали шесть человек. Потом ко мне подошла Елена и почти шёпотом произнесла:
— Ты четыре года этого ждала.
Я только кивнула.
— Четыре, — ответила я.
Я взяла свой бокал. Пальцы были совершенно спокойны. Тринадцать лет у плиты, в переговорах с поставщиками, на проверках санитарной службы и в бесконечных расчётах приучают держать лицо. В общепите с расшатанными нервами долго не живут.
Дмитрий подошёл минут через десять. Опустился рядом, уставился в столешницу и молча вертел вилку между пальцами.
— Ты могла меня предупредить, — наконец выдавил он.
— А ты мог за четыре года хоть однажды поставить её на место, — сказала я.
Возразить ему было нечего.
Мы остались до конца вечера. Потом подали десерт — медовик по рецепту моей бабушки Лидии. Я ещё в пятнадцатом году переделала его так, чтобы можно было готовить не для семьи, а для больших заказов. Мягкие коржи, влажная текстура, тонкий слой сметанного крема. Четыреста порций за две смены. Мой лучший десерт.
Оксаны в зале уже не было. Они с Игорем уехали примерно через пятнадцать минут после разговора у фуршетного стола.
Минуло шесть недель.
Игорь перестал здороваться с Дмитрием на работе. Проходит мимо так, словно перед ним пустое место. Дмитрий говорит, что ему безразлично. Но я-то вижу: неправда. Он стал тише. Приходит домой и сразу идёт в душ. Раньше рассказывал, как прошёл день, кто что сказал, какие были новости. Теперь садится ужинать и молчит.
Оксана написала длинный пост в соцсетях. На три экрана. Про «зазнавшихся торговок, которые суют свои деньги в лицо приличным людям на чужих корпоративах». Имён она не называла, но в «СтройАльянсе» все прекрасно поняли, о ком речь.
Под постом набралось тридцать семь комментариев. Одни писали: «Фу, хвастаться деньгами — это низко, сколько бы у тебя ни было кулинарий». Другие отвечали: «А четыре года унижать человека при всех — это, значит, благородно?»
Я ничего не стала писать. Не объяснялась. Не оправдывалась. Зачем?
Зато в январе мне позвонили три компании — партнёры «СтройАльянса». Сначала тот самый «Укрстройинвест», о котором говорил Андрей Павлович. Потом логистическая фирма. Следом ресторанный холдинг, которому понадобились мои полуфабрикаты для их сети. В итоге — два корпоративных договора и один оптовый контракт.
Десятая кулинария на Троещине открылась первого февраля. Посудомойку я нашла. Не Оксану.
Дмитрий так и не сказал прямо, правильно я поступила или нет. Только однажды за ужином буркнул:
— Можно было промолчать. В пятый раз.
Я отложила вилку и посмотрела на него.
— А можно было за четыре года хотя бы раз открыть рот, Дим. Не я одна молчала в этой семье.
Он ничего не ответил. Доел, поднялся и ушёл в комнату.
Я убрала тарелки со стола, вымыла посуду и задержала взгляд на своих руках. Обычные рабочие руки. Короткие ногти, огрубевшая кожа, мозоль на большом пальце. Эти руки тринадцать лет назад лепили первые пирожки для раскладного столика на рынке. Эти руки подписали сорок три договора аренды, семнадцать трудовых контрактов и тот самый кредитный договор на миллион двести тысяч гривен, после которого я полгода спала урывками.
Кухарка.
Оксана теперь пишет посты в соцсетях. А у меня десять точек и три новых корпоративных заказа.
Так кто в итоге проиграл?