Меня словно ударило именно этим. Мама не стала выгораживать Антона, не попыталась сгладить случившееся словами вроде «ерунда, бывает». Она просто оставила ему его поступок, а мне — право самой решить, что с этим делать.
Во вторник в химчистку заглянула пожилая женщина. В руках она держала мужской пиджак. Вещь выглядела почти безупречно: ни пятен, ни запаха, только внутри, у кармана, расползлась строчка.
— Чистить будете? — уточнила я.
— Нет, милая. Пуговицу бы пришить. Муж говорит: выбрось, старьё. А я не дала. Мы в нём на свадьбу ходили. Сорок лет назад.
Я взяла пиджак, провела пальцами по плотной ткани и неожиданно вспомнила мамину брезентовую сумку. Сколько раз я ворчала, что её давно пора заменить на удобный лёгкий рюкзак? Сколько раз предлагала купить новый? И ни разу, ни единого раза не спросила, почему мама так держится именно за эту старую сумку.
Женщина сказала, что ей не к спеху. Я автоматически назвала день, когда можно забрать пиджак. А потом, едва клиентка отошла, впервые за всё это время расплакалась. Тихо, почти беззвучно, склонившись над бирками, чтобы она ничего не заметила.
В среду, двадцать второго октября, ровно в четыре после полудня в химчистку пришла Диана Павловна — моя свекровь. Ей было семьдесят шесть. Когда-то она работала мастером тестового цеха на хлебозаводе. Хлеб она приносила почти всегда: бывших сотрудников там помнили, иногда отдавали им буханку из ночной выпечки. В этот раз она тоже положила батон на стойку, опустилась на жёлтый клиентский стул и посмотрела на меня поверх очков.
— Алёна, ты в курсе, где сейчас твоя мать?
— Сняла комнату, — ответила я. — На Полтавской.
— Оттуда до завода метров четыреста. Валентина ещё в сентябре мне говорила: хочу жить ближе к смене, чтобы в шесть утра не мёрзнуть на остановке и не ждать автобус.
— К какому заводу? — не сразу поняла я.
Диана Павловна чуть прищурилась.
— К моему бывшему. К хлебозаводу. Она не овощную базу сторожила, Алёна. Она у нас по ночам мыла цех и бытовки.
Я села, хотя меня никто не приглашал.
— Ей семьдесят четыре, — сказала я глухо.
— Знаю. Я ей это в первый же день напомнила. А она ответила: «Я ещё не в том возрасте, чтобы спокойно голодать».
Свекровь рассказывала постепенно, будто боялась сразу обрушить на меня всё. Сначала — о том, как Валентина пришла к ней в августе две тысячи двадцать второго года. Попросила найти ночную подработку, такую, чтобы домашние не видели, когда она уходит и когда возвращается. Диана Павловна уже давно не работала в цехе, но начальника смены знала. После всех положенных проверок помогла устроиться. Мама просила никому не говорить. Особенно Антону.
— Почему ты молчала? — спросила я.
— Потому что дала слово, — спокойно произнесла свекровь. — И ещё потому, что мне нравилось быть человеком, которому доверяют. Так что я тоже не святая.
Она достала из сумки маленькую тетрадку в клетку. Не бухгалтерский журнал, а самую обычную, тонкую, с загнутым уголком.
— Валентина сама просила меня записывать суммы, когда я помогала ей проводить платежи через приложение. Боялась что-нибудь перепутать. За смену платили семьсот шестьдесят гривен. До октября у неё набралось двести восемьдесят девять ночей. Итого — двести девятнадцать тысяч шестьсот сорок гривен.
Я знала, что мама где-то подрабатывает пару раз в неделю. Но эти двести восемьдесят девять смен вдруг перестали быть сухой цифрой. Передо мной встали двести восемьдесят девять утр, когда она приходила домой, снимала обувь и говорила, что совсем не устала.
— На учёбу Киры уже ушло сто восемьдесят четыре тысячи восемьдесят гривен, — продолжила Диана Павловна. — Сначала Валентина платила из старых накоплений, потом — из того, что зарабатывала по ночам. За первый курс — сорок семь тысяч триста шестьдесят. За второй — пятьдесят одна тысяча четыреста сорок. За третий — пятьдесят пять тысяч шестьсот восемьдесят. В сентябре за четвёртый внесла двадцать девять тысяч шестьсот. Ещё столько же понадобится до десятого февраля. Оплату каждый год поднимали.
Я машинально складывала цифры в уме. Между заработанным за ночи и стоимостью обучения оставалось тридцать пять тысяч пятьсот шестьдесят гривен. Но часть первого курса мама закрыла из прежних сбережений. Потом купила нам стиральную машину, давала Кире деньги на зимнее пальто, приносила домой продукты. Пенсию она тоже не прятала: клала в общую коробку, откуда мы брали на коммуналку. Это были не какие-то бездонные запасы. Это были деньги, которые заканчивались — и снова появлялись после очередной ночной смены.
— А переплата? — спросила я.
— В сентябре ошиблась на семьсот шестьдесят гривен. Нужно было внести двадцать девять тысяч шестьсот, а она перевела тридцать тысяч триста шестьдесят. В бухгалтерии заметили только сейчас. Валентина попросила Антона помочь с заявлением на возврат и объяснила ему, за что был платёж. Хотела вернуть лишнее. Не думала, что он сорвётся.
— Ему стало стыдно, — сказала я, сама не зная, оправдываю его или обвиняю.
— Стыд у людей разный бывает, — сухо ответила Диана Павловна. — Один человек после стыда идёт исправлять то, что натворил. Другой — кидает чужую сумку. Антон выбрал второй вариант.
Она подтолкнула ко мне батон.
— Я тоже виновата, Алёна. За три года ни разу не спросила Валентину, как она выдерживает эти ночи. Только помогала нажимать кнопки в приложении и проверяла квитанции. А теперь узнаю всё через её звонок в полночь: «Диана, меня выгнали. Сегодня я не смогу выйти на смену». Я пришла не для того, чтобы пристыдить вас цифрами. Я хочу понять другое: кто-нибудь из вас вообще собирается её услышать?
Батон был ещё тёплым. Я почему-то разломила его пополам. Не потому, что хотела есть. Просто рукам нужно было за что-то ухватиться.
Дома я первым делом рассказала всё Кире. Ей двадцать, она учится на четвёртом курсе педагогического. Обычно в ответ на любые серьёзные разговоры дочь говорила: «Мам, подожди, у меня пара». Но в этот раз слушала молча. А когда я дошла до ночных смен, она сняла наушники и аккуратно положила их на стол.
— Мам, я знала, что бабушка оплачивает институт, — сказала Кира. — Она говорила, что у неё есть отложенные деньги. Я не знала, что она ради этого моет полы по ночам.
— Я тоже не знала.
— А почему никто не спросил?
Вопрос был честный. И ответить на него было некому.
Кира ушла к себе. Через несколько минут вернулась с тетрадью, раскрытой на странице, где неровными столбиками были записаны суммы.
— Я после пар занимаюсь с двумя школьниками, — сказала она. — Родители платят немного, но я откладывала на поездку с подругами. Тут три тысячи сорок гривен. Возьмёшь? Только бабушке не говори, что я ей что-то пожертвовала. Я плачу за свою учёбу. Хотя бы первый раз.
— Кир, ты же так хотела поехать…
— Хотела. И потом ещё поеду. Но не ценой её бессонных ночей.