Кира не разрыдалась и не стала произносить торжественных слов о том, как она всем благодарна. Она молча взяла чистый лист, аккуратно вывела на нём цифру и придвинула бумагу к моей чашке. И почему-то именно эта тишина придавила меня сильнее, чем все колкие фразы свекрови.
Когда вернулся Антон, я не сорвалась на крик. Просто поставила перед ним тот самый листок, батон от Дианы Павловны и две чашки с чаем.
Он слушал молча, пока я рассказывала про ночные смены. Но на стиральной машине не выдержал:
— Подожди. В смысле — она купила? Ты же говорила, мы её по скидке взяли.
— Я так и считала. Мама тогда сказала, что чуть-чуть добавила. А мы даже не спросили, сколько именно.
Антон поднялся, прошёл до окна, постоял там несколько секунд и вернулся к столу.
— И что теперь? Мне всю оставшуюся жизнь ходить с табличкой «виноват»?
— Нет. Но и делать вид, будто твои слова ничего не значили, ты тоже не можешь.
Он уже открыл рот, и я заранее приготовилась услышать привычную резкость. У него даже скула дёрнулась. Но вместо ответа Антон взял батон, отломил небольшой кусок, посмотрел на него и положил обратно.
— Завтра к ней съезжу.
— Сначала узнай, готова ли она тебя видеть.
— Ты теперь будешь учить меня, как разговаривать с тёщей?
— Нет. Этому тебя научит она сама. В этом вся разница.
Антон вышел из кухни, но почти сразу вернулся и попросил у меня номер Тамары. Я продиктовала. Он записал его на обрывке бумаги, однако звонить в тот вечер так и не решился.
В пятницу, двадцать четвёртого октября, мы приехали к хлебозаводу ещё до рассвета. Воздух возле здания был густой, тёплый, пах свежей выпечкой и влажным тестом. Через большое окно у бокового входа просматривалась ярко освещённая комната. Мама, в сером рабочем халате, мыла пол возле батареи. Не ползала на коленях по всему цеху, как я успела себе нафантазировать, а медленно переставляла ведро, проходила кусок за куском, потом останавливалась и выпрямляла спину. Лишь один раз присела на корточки, чтобы отскрести засохшее пятно возле трубы.
Я узнала это движение. Точно так же она поднималась когда-то после того, как собирала за маленькой Кирой детали конструктора. Просто раньше мне казалось, что мама присаживается так потому, что ей удобно.
— Пойдём, — тихо сказал Антон.
— Куда?
— К двери. Дождёмся, пока она закончит. Сейчас врываться к ней на работу не надо.
Он сказал «на работу» без насмешки. Я это заметила.
В шесть ноль пять мама вышла вместе с двумя женщинами. Через плечо у неё висела брезентовая сумка, явно тяжёлая: один бок оттопыривался. Увидев нас, она остановилась.
— Это что ещё за делегация? Алёна, тебе к восьми на смену. Антон, машину под знаком не бросил?
— Не бросил, — ответил он и снял шапку. — Валентина Юрьевна, я был неправ. Я вас обидел. И выгнал из дома. Не буду говорить, что не хотел. Раз сказал — значит, в тот момент хотел. Простите меня.
Мама долго смотрела на него. Лицо у неё оставалось спокойным, без улыбки.
— Я тебя услышала. Но обратно жить не вернусь.
— Я приехал не за этим. Я хочу закрыть оставшуюся сумму за Киру. У меня за прошлую неделю было два крупных заказа, я отложил деньги. Скажите, сколько нужно.
— Нет, — коротко сказала мама. — Я сама это начала.
— Вы начали одна не потому, что мы не могли помочь. А потому что мы ничего не видели. Дайте мне хотя бы сейчас сделать что-то по-человечески.
Она сжала губы.
— Сначала научись спрашивать, Антон. Слово «дайте» тоже иногда звучит как приказ.
Он замолчал. Потом коротко кивнул.
— Можно я буду вас забирать после смены? Не каждый день. Когда вам будет удобно. И без разговоров о том, куда вам переезжать.
— По вторникам и пятницам, — сказала мама. — В остальные дни сама доберусь. А сумку отдай Алёне, она уже руки тянет.
Я забрала у неё брезентовую сумку. Она была тёплая и пахла хлебом. Внутри лежали батоны для нас, маленькая булочка для Киры и ещё одна — для Тамариного кота. Мама всё равно продолжала приносить еду людям, которые совсем недавно сделали ей больно.
Уже в машине я наконец спросила:
— Мам, а чего ты тогда больше всего испугалась?
— Что вы начнёте распоряжаться моей жизнью из-за меня же, — ответила она. — Антон вытолкнул, ты потащила обратно. Один сказал: «Уходи», другая — «Домой». А меня никто не спросил, где я сама хочу быть. Комнату я ведь нашла ещё до этой ссоры.
Я сидела с сумкой на коленях и впервые не стала возражать. Да, она действительно хотела переехать сама. Но уезжать под крики она не хотела. И обе эти правды спокойно помещались в нашей маленькой машине.
Следующие недели были совсем не такими красивыми, как потом можно было бы пересказать за семейным ужином.
Антон два раза приезжал не в тот день. Мама не выходила и по телефону сухо напоминала: «Мы же расписание обговорили». На третий раз он наконец запомнил: вторник и пятница. Однажды привёз ей новый чайник, даже не спросив, нужен ли он. Мама вернула покупку с запиской: «Мой ещё работает. Лучше спроси, как батарея греет». Антон полдня ходил обиженный, а потом всё-таки приехал и починил кран на батарее.
Кира по субботам стала ездить к бабушке с конспектами. Сначала они просто сидели за чаем. Потом Кира попросила научить её печь пирожки с капустой. Не потому, что внезапно прониклась любовью к кухне, а потому что ей хотелось хотя бы раз прийти к бабушке не с разговором о деньгах. Домой она вернулась вся в муке и с важным видом объявила:
— Мы с бабушкой ещё разобрались с той переплатой. Съездили в институт, она подписала заявление, и семьсот шестьдесят гривен ей вернули на карту. А тесто у меня получилось слишком тугое. Бабушка сказала, ему надо дать отдохнуть. Представляешь? Даже тесту можно.
Сначала я рассмеялась. А потом почему-то стало уже не смешно.
В ноябре на холодильнике появился листок, написанный новым, крупным почерком. Антон вывел: «Вторник — Валентину в 06:05. Пятница — тоже. Газ — до восьмого». Ниже Кира дописала: «Бабушку спрашивать, а не командовать!» Антон рядом приписал: «Понял».
Но мама всё равно продолжала выходить в ночные смены, хотя впереди после института ещё оставался февральский платёж. Она считала эти смены с таким упрямством, с каким я раньше пересчитывала ценники и бирки. Однажды я всё-таки осторожно сказала:
— Мам, мы можем поделить оставшиеся двадцать девять тысяч шестьсот гривен. Кира уже отложила три тысячи сорок. Антон готов внести тысячу сто двадцать. Остальное — восемнадцать тысяч двести сорок — это двадцать четыре твои смены, а не тридцать девять. Ты не обязана закрывать всё одна.
Она тут же положила ложку на стол.
— Ты опять решила всё за меня?
— Нет, — сказала я. — Я предлагаю. Ты можешь отказаться.