— Тогда хотя бы скажи мне честно: почему для тебя так важно добрать все тридцать девять смен, а не позволить нам разделить это с тобой?
Мама не ответила сразу. Она отвернулась к окну и долго смотрела во двор. Там Тамара у подъезда звала своего кота, а тот сидел на лавочке, щурился и делал вид, будто это вообще не его касается.
— Когда я почтальоном работала, — наконец произнесла мама, — у меня в сумке лежали чужие письма. Я ведь не вскрывала их и не раздавала соседям, даже если они бы согласились помочь. Каждое письмо было на мне. Дошло до адресата — значит, я справилась. А с Кириной учёбой у меня в голове почему-то так же сложилось. Взялась — значит, должна донести до конца. Передам кому-нибудь — выходит, не вытянула.
— Мам, это же не письмо, — тихо сказала я. — Это Кира. Наша Кира.
Она перевела на меня взгляд, помолчала и вдруг спросила:
— Это она сама решила деньги дать?
— Сама. Я и не знала, что она подрабатывает.
Мама кивнула, будто отметила что-то для себя.
— Тогда пусть придёт и скажет мне сама. Не через тебя. Мы с ней вдвоём и поговорим.
В воскресенье Кира приехала к бабушке одна. Пробыла у неё почти три часа. Вернулась спокойная, только глаза блестели, и сказала коротко:
— Всё решили. Бабушка оплачивает свою часть. Папа — свою. Я — свою. И больше никаких переводов за моей спиной.
На следующий день Антон сам набрал Диану Павловну. Уже не просил докладывать, что мама купила и сколько потратила, не ждал благодарностей и не пытался выглядеть главным спасителем. Просто попросил помочь провести три платежа до десятого февраля. Диана Павловна долго что-то объясняла ему по телефону, а он только отвечал: «Понял. Хорошо. Да, уточним у Валентины Юрьевны».
В январе мама впервые пропустила одну ночную смену. Не из-за болезни, не из-за аварии и не потому, что её кто-то остановил. Она просто сказала, что вымоталась и хочет два дня подряд поспать по-человечески. Раньше она никогда не разрешала себе такой роскоши.
Вечером мне позвонила Тамара:
— Алёна, ваша мама сегодня полчаса у окна просидела. Я спрашиваю: «Валентина, что случилось?» А она отвечает: «Ничего. Просто никуда идти не надо». Приехали бы вы к ней, а? Только не с пакетами. Просто так.
Я поехала. Мы сидели на кухне, пили чай, и мама неожиданно начала вспоминать свою почтовую молодость. Рассказывала, как однажды перепутала адрес, отдала письмо не туда, а потом неслась через полрайона, чтобы успеть забрать его обратно. Вспоминала женщину, которая двадцать лет отправляла сыну открытки, хотя тот ни разу не написал в ответ. Потом вдруг рассказала про первую зарплату — на неё она купила себе красные сапоги.
Мне сорок семь лет, а историю этих сапог я услышала впервые. До этого у нас почему-то не доходили руки до таких разговоров. Всё крутились вокруг супа, таблеток, счётчиков, очередей, Кириного института и того, что ещё нужно успеть.
В тот вечер мама, провожая меня до двери, вдруг попросила:
— Алёна, ты завтра зайдёшь? Ничего не неси. Просто посидишь немного.
Я ответила, что зайду. И действительно пришла.
Девятого февраля мы сидели на кухне у Дианы Павловны: мама, Кира и я. Антон остался стоять возле окна — всем за столом места не хватило. Диана Павловна открыла приложение и оформила три платежа: восемнадцать тысяч двести сорок гривен от мамы, восемь тысяч триста двадцать от Антона и три тысячи сорок от Киры. Вместе получилось ровно двадцать девять тысяч шестьсот гривен.
Мама внимательно посмотрела квитанцию, потом достала из сумки свой старый блокнот и аккуратно зачеркнула строку: «До десятого февраля».
— Это всё? — спросила Кира.
— По институту — всё, — ответила мама. — Только ты мне теперь диплом напиши. Я ведь не деньги для тебя собирала. Я тебе возможность учиться собирала.
Антон вышел в коридор и почему-то очень долго застёгивал куртку. Никто за ним не пошёл. У каждого из нас в тот момент нашлась своя тишина.
Одиннадцатого февраля, в среду, ровно в шесть утра мы ждали маму у бокового входа хлебозавода. Она решила, что до конца месяца будет выходить только на одну ночную смену в неделю, а потом поговорит насчёт дневных подработок. Решила сама и сообщила нам таким голосом, что спорить ни у кого не возникло желания.
На улице мелко моросило. Кира держала термос, Антон мучился с большим зонтом, который никак не хотел раскрываться. Мама заметила нас издалека и рассмеялась:
— Ну и компания. Алёночка, Антон опять с зонтом сражается. Забери у него, пока не доломал.
— Мам, пусть сам, — сказала я. — Научится.
Антон недовольно фыркнул, но зонт всё же раскрылся. Мама сняла с плеча свою брезентовую сумку и протянула её мне.
— Донеси, пожалуйста. Сегодня тяжёлая.
Она впервые произнесла это «пожалуйста» так, что в нём не было ни стыда, ни оправдания за слабость. Просто просьба. Я взяла сумку и почувствовала сквозь плотный брезент тепло. Внутри лежали батоны из ночной выпечки, свёрток с булочкой для Киры и маленький пакетик для Тамариного кота.
Антон открыл заднюю дверь машины. Не стал командовать маме, куда садиться, не взял её под локоть без спроса. Просто подождал, пока она устроится сама, и только потом осторожно закрыл дверцу.
— Валентина Юрьевна, — спросил он, наклонившись к окну, — в воскресенье к нам придёте?
Мама приподняла бровь:
— А зачем зовёте? Опять извиняться будете?
— Нет. На обед. Я суп сварю. Правда, Алёна пока не верит, что у меня получится.
— И правильно делает, — сказала мама. — Приду. Только в воскресенье мне не надо ничего подавать первой. Посидим все вместе, и всё.
Антон кивнул. Кира улыбалась в свой термос, чтобы бабушка не заметила.
Я двадцать один год работаю в химчистке и каждый день называю людям сроки. Всегда чётко: во вторник после обеда, в пятницу к шести, восьмого числа до закрытия. Я привыкла считать, что если дата не поставлена, значит, времени впереди сколько угодно.
С мамой у меня было именно так. Она ведь рядом. Успею приехать. Успею поговорить. Успею спросить про красные сапоги, про почту, про всё, что раньше казалось неважным.
Теперь по воскресеньям у нас назначен обед. Просто так. Не на праздник, не по делу, не потому что надо что-то решить. Мама может прийти, а может позвонить и перенести — это её право. Но я больше не живу с мыслью, что она никуда не денется.
В воскресенье я поставила на стол четыре большие тарелки и одну маленькую — для Кириных любимых пирожков. Антон возился у плиты и ругался на половник. Мама вошла, сняла пальто и сразу заметила свою старую почтальонскую сумку: я поставила её на стул, чтобы она не лежала на холодном полу.
— Алёночка, — сказала мама, — ты чего сумку на стул усадила? Садись сама.
Я села. Мама устроилась рядом.
И в этот раз ни одна из нас не вскочила первой.