— Алина, это вообще не твоё дело! — вспыхнула свекровь, и от злости её лицо налилось пунцовым. — Это касается только матери и сына! А ты тут человек со стороны!
За окном дождь лупил по стеклу с таким остервенением, словно тоже рвался на кухню, чтобы вставить своё мнение о Елене Викторовне. В маленькой кухне их двухкомнатной квартиры воздух сгустился до состояния желе: его будто можно было нарезать ломтями. Пахло крепким чёрным чаем, мокрым вечером и тщательно спрятанной неприязнью.
Алина стояла между хрустальным сервизом Елены Викторовны — тем самым, торжественно вручённым со словами: «Это тебе, дорогая!» — и собственной безнадёжностью. Она заваривала чай и уже успела усвоить местную семейную науку: если напиток слабый, значит, «для мужчины это водичка», если крепкий — «так и нервы испортить недолго». Правильной заварки, как выяснилось, в природе не существовало.
Дмитрий, её законный муж всего три недели, делал вид, что погружён в рабочие таблицы. Но спина у него была натянута, как струна. Он физически ощущал, как материнский взгляд сверлит ему лопатки. Это был не просто взгляд, а что-то вроде аэропортовского сканера, настроенного на поиск следов дурного воспитания и семейного предательства.
— Димочка, а зачем ему столько сахара? — с тревожной важностью произнесла свекровь, будто раскрывала засекреченные медицинские архивы. — У него с детства никакой склонности к диабету не было.
— Мам, всё в порядке, — не поднимая глаз от экрана, отозвался Дмитрий.
Его «в порядке» прозвучало не как ответ, а как защитное заклинание, которым пытаются отогнать древнее зло.
И вот тут Елена Викторовна выполнила манёвр, который Алина позже мысленно окрестила «нападением с признаками психологической диверсии». Свекровь не просто потянулась за телефоном. Она извлекла его из сумочки с таким победным щелчком и таким блеском в глазах, словно вынимала из ножен фамильный клинок.
— Сыночек, улыбнись мамочке! На память!
Дмитрий поднял голову с выражением человека, которого попросили радостно позировать во время удаления зуба без обезболивания.
Алина уже внутренне приготовилась к очередному снимку в коллекцию под условным названием «Мой сын и его испорченная взрослая жизнь». Но обычным селфи дело не ограничилось.
Елена Викторовна приблизилась к Дмитрию, склонилась над ним с грацией, которую, вероятно, сама считала танцевальной, и вдруг поцеловала его прямо в губы. Это не выглядело ни нежно, ни по-матерински. Поцелуй был отчётливый, влажный, с коротким звучным «чмок». И всё это — точно в объектив телефона.
— Моя бирочка! — прошептала она в камеру, расплываясь в выражении лица, которое иначе как торжествующей улыбкой хищника назвать было нельзя.
Потом она заржала. Именно заржала, а не засмеялась. Звук вышел резкий, металлический, будто кто-то провёл гвоздём по железу.
У Алины в этот момент организм, кажется, полностью отказал. Чай, который она только что героически проглотила, чтобы не заорать, внезапно решил вернуться обратно — причём через нос. Она закашлялась, захлебнулась, на глазах выступили слёзы, а в носу запузырилась обжигающая заварка.
Алина смотрела на свекровь широко раскрытыми глазами, словно перед ней стояло не живое человеческое существо, а нечто абсолютно чужеродное и необъяснимое.