Словно перед ней внезапно оказался инопланетянин, который ни с того ни с сего принялся грызть табуретку.
— Это… сейчас… что было? — с трудом прохрипела Алина. Голос у неё вышел не человеческий, а какой-то ржавый, будто внутри неё провернули сломанный ключ.
Елена Викторовна тем временем уже деловито защёлкивала свою сумку. Не сумку даже, а боевой женский контейнер, в котором, как подозревала Алина, могли одновременно лежать вязальные спицы, паспорт, молоток, пузырёк валерьянки и флакон с чем-нибудь едким.
— Ну всё, мои хорошие, я побежала! Завтра загляну, посмотрю, как вы тут!
Входная дверь хлопнула коротко и звонко, будто поставила в воздухе печать: «На этом мы не закончили».
На кухню тут же опустилось молчание. Не обычное, а плотное, липкое, почти осязаемое. Оно висело между чашками, пахло крепкой заваркой, сахаром и только что случившимся безумием.
Дмитрий сидел неподвижно. Потом медленно провёл пальцами по губам, словно пытался стереть не след материнского поцелуя, а контакт с чем-то крайне опасным и заразным. Лицо у него стало таким бледным, будто из него разом выкачали всю кровь.
— Ясно, — произнёс он на выдохе.
И в этом коротком слове было столько усталой обречённости, что его хватило бы на целую семейную драму.
— А мне вот совсем не ясно, — тихо сказала Алина, промакивая лицо салфеткой. Салфетка после этого выглядела как документальное подтверждение её нервного краха. — Дмитрий, объясни мне. Это у вас что? Семейный обычай? Ритуал? Проверка невестки на прочность?
— У мамы окончательно поехала голова, — ответил он негромко, но каждое слово прозвучало жёстко, словно удар по металлу. — Я серьёзно. Там уже не просто крыша съехала. Она сорвалась с места и укатила куда-то за горизонт.
— А-а-а… — протянула Алина. Этот звук тянулся долго, мрачно и безнадёжно, как коридор в каком-нибудь дурном сне. — Ну да. Тогда, конечно, всё становится понятнее.
Хотя на самом деле понятнее не становилось ничего. Просто появилось название для катастрофы.
Потом наступили два дня покоя.
Точнее, не покоя, а подозрительной паузы. Такой звенящей, как пустая жестянка после того, как по ней хорошенько ударили. И вот на третий день раздался звонок в дверь. Не скромный, не случайный, а бодрая трель с намёком: сейчас будет продолжение.
На пороге стояла Елена Викторовна. В руках она держала торт с надписью «Для примирения». Розовый, с кремовыми бантиками, он выглядел не как десерт, а как тщательно замаскированное взрывное устройство.
Алина открывала дверь с ощущением, что впускает в квартиру не родственницу, а природное бедствие, которое почему-то требует называть себя мамой.
Снова был чай. Разумеется, чай.
Алина наблюдала за свекровью так пристально, что её взгляд вполне можно было использовать вместо банковской системы видеонаблюдения. Елена Викторовна щебетала о соседке, пенсии, ценах и погоде. Ровно, убаюкивающе, почти гипнотически — будто читала заклинание, призванное притупить чужую осторожность.
Дмитрий сидел рядом, натянутый до предела. Он не притронулся к торту. Просто смотрел на розочки из крема так, словно в них был зашифрован прогноз очередного бедствия.
И вдруг — движение.
Рука Елены Викторовны скользнула к сумочке. Не просто потянулась, а сделала это с уверенной, отработанной точностью человека, который заранее репетировал операцию. Телефон.
Алина застыла. Сердце на миг будто зависло, как компьютер перед полным отказом системы.
Но Дмитрий оказался быстрее. Он ждал этого.
Свекровь успела лишь начать своё движение.