— …смеешь говорить с собственной матерью?! — сорвалось у неё наконец. Крик вышел таким резким, что казалось, даже торт на столе дрогнул от этого звука.
— Вполне соответствующе, — холодно ответил Дмитрий. — Как с человеком, который решил, что идиотские советы из интернета можно применять к живым людям как инструкцию.
— Что-о?! — Елена Викторовна взвизгнула так тонко, что оконное стекло будто отозвалось едва слышным звоном.
— А то, — Дмитрий развернулся, дошёл до входной двери и распахнул её настежь.
В квартиру сразу ворвался сырой холод с лестничной площадки, вместе с запахом дождя и мокрого бетона. Этот воздух был до неприятного настоящим, трезвым, как пощёчина.
— Мам, запомни, — произнёс он уже тише, но от этого страшнее. — Пока не приведёшь себя в порядок и не разберёшься с тем, что у тебя происходит в голове, сюда не приходи и мне не звони. Разговор окончен. Выход там. И ключи от нашей квартиры, которые ты на прошлой неделе «случайно» прихватила, положи на стол.
Елена Викторовна резко дёрнула рукой и швырнула связку в его сторону. Ключи со звоном ударились о поверхность стола и подпрыгнули. После этого она, не сказав больше ни слова, медленно прошла к двери.
Молчала она так выразительно, что это молчание звучало громче любой истерики. Спина прямая, подбородок высоко поднят, шаг почти царственный. Но глаза выдавали всё: в них уже жила обида, злая и липкая, как тёмная смола. Она уходила не просто униженной матерью. Она уходила человеком, который нашёл виновного. И имя этой виновной было — Алина.
Дверь захлопнулась сухо и окончательно. Щелчок замка прозвучал так, словно за ним закрылась не прихожая, а целая глава их прежней жизни.
Дмитрий несколько секунд стоял неподвижно, потом медленно вернулся к столу и тяжело опустился на стул. Вид у него был такой, будто он только что вышел из изнурительного боя: формально победил, но сил почти не осталось.
— Ну… вот как-то так, — выдохнул он.
В этих нескольких словах уместилось всё сразу: облегчение, усталость, горечь и понимание, что точка на самом деле не поставлена.
— Да, — тихо сказала Алина и кивнула.
Это короткое «да» было не просто ответом. В нём звучало обещание. Она не отступит. Не спрячется. Будет рядом, что бы ни началось дальше.
Чай в чашках давно сделался холодным. За окном дождь хлестал сильнее, дробил по стеклу, будто кто-то выбивал тревожную барабанную дробь после сражения. Они сидели вдвоём на своей маленькой кухне в обычной двухкомнатной квартире, которая за один вечер вдруг превратилась и в убежище, и в крепость, и в место будущей обороны.
Алина прекрасно понимала: Елена Викторовна этого не забудет. Не проглотит обиду, не успокоится, не сделает вид, будто ничего не произошло. Она будет носить это внутри, перекручивать, раздувать, превращать в яд. А потом обязательно вернётся — уже не с колкостями про чай и не с притворными советами.
Но, посмотрев на Дмитрия — бледного, измученного, зато с твёрдым и ясным взглядом, — Алина вдруг ощутила не страх. Внутри поднялось другое чувство. Жаркое, упрямое, живое. Огонь сопротивления. Желание защищать свой дом, свою любовь и этот хрупкий мир, который они строили вдвоём.
А внизу, возле подъезда, под ледяными струями дождя, Елена Викторовна стояла, не спеша уходить. Она смотрела вверх, туда, где светилось окно их кухни. Смотрела пристально, почти хищно, будто изучала укрепления противника перед нападением.
Губы её едва шевелились. Сквозь стиснутые зубы она шептала так тихо, что дождь почти заглушал слова:
— Это всё ты… Всё ты, Алина. Мой мальчик был хорошим. Послушным. Родным. А теперь… теперь он…
Она не смогла подобрать продолжение. Да оно и не требовалось.
В её мокрых, потемневших от ярости глазах уже созревал новый план. И это больше не должна была быть мелкая придирка, не очередная обида, не случайный укол за семейным столом.
Это должно было стать войной.