Он примирительно развёл руками, натянул на лицо страдальческую улыбку и заговорил тем тоном, каким обычно уговаривают упрямого ребёнка:
— Алина, ну нельзя же так. Надо оставаться нормальным человеком. В семье принято делиться.
— Вот! — мгновенно ухватилась за его слова свекровь, будто ей подали спасательный круг. — Раз уж ты у нас такая правильная и великодушная, так прояви это на деле. Поделись!
После этого всё окончательно превратилось в жалкое представление. Мать с сыном напоминали двух голодных пауков, которые, не стесняясь, тянулись к тому, что им никогда не принадлежало. Марина Павловна уже не пыталась выглядеть воспитанной: она кричала, что дачи — это проклятие, что из-за них рушатся браки, ссорятся родственники и гибнут семьи.
Алина слушала её неожиданно спокойно. Потом чуть заметно усмехнулась.
— В одном вы, пожалуй, правы, — произнесла она ровно. — Дачи действительно иногда показывают, что семья уже развалилась.
Она подняла взгляд сначала на Максима, затем на его мать и отчётливо, без дрожи в голосе, сказала:
— Я подаю на развод.
Марина Павловна осеклась, словно её резко выключили. Максим застыл с открытым ртом; вся его самоуверенность будто рассыпалась где-то между фразами «надо делиться» и «мама заслужила». Дача, квартира, банки с закрутками, все эти претензии и обиды внезапно показались ничтожными. По-настоящему ценным могло быть только одно — семья. Но её, как выяснилось, давно уже не существовало.
Алина понимала: впереди будет больно. Но вместе с этим внутри поднималось тихое, чистое чувство свободы. Она выдержала. Не уступила. Защитила себя. И именно с этого момента начиналась её новая жизнь.