В тот субботний вечер я сидела на кухне и прислушивалась к тому, как за стеной размеренно щёлкают часы. В квартире стояла такая тишина, что казалось, будто даже воздух застыл. Телефон молчал. Никто не просил срочно приехать, не жаловался на давление, не напоминал про лекарства. За восемь лет это была всего третья суббота, когда мне не нужно было собираться и куда-то ехать.
Меня зовут Марина. Мне сорок восемь лет. Я шью на дому: беру заказы на шторы, покрывала, иногда занимаюсь перетяжкой стульев. Руки у меня давно стали рабочими — с мозолями от ножниц, с мелкими уколами от иголок. И стыдиться тут нечего: этими руками я зарабатываю. С Алексеем мы прожили в браке двадцать четыре года. Наша дочь Кристина уже взрослая, ей двадцать два, она работает. А мать мужа, Галина Ивановна, в свои семьдесят один живёт отдельно, в двухкомнатной квартире, всего через три остановки от нас.
Почти каждую субботу на протяжении восьми лет я ездила к ней. Пропускала разве что по болезни или когда мы уезжали в отпуск. Если посчитать, таких пропущенных дней за все годы и двадцати не наберётся. Я покупала ей продукты, привозила лекарства, убиралась, разбирала шкафы, мыла полы. Бывало, наведывалась и среди недели — если у Галины Ивановны снова становилось «плохо». Я тогда не возмущалась. Уговаривала себя: пожилой человек, свекровь, одна живёт. Кто поможет, если не семья?
А потом выяснилось, что за моей спиной она говорила обо мне совсем другие вещи. Первые пять лет я ездила без особых ссор. Ну, ворчала иногда про себя, но всё терпимо. А вот три года назад начались настоящие представления.
Первый такой разговор Галина Ивановна устроила прямо у нас на кухне. Алексей сидел за столом и доедал котлеты. Я с утра возилась с мясом: крутила фарш, лепила, жарила. Плита была забрызгана маслом, а от рук пахло луком, как ни мой.
Свекровь заглянула к нам «на минутку, чайку попить». Чай она выпила. Посидела немного. А потом повернулась к сыну и, тяжело вздохнув, произнесла:
— Алёшенька, я ведь одна. Совсем одна. Ты вообще это понимаешь?
Алексей оторвался от тарелки. Я в этот момент стояла у мойки, руки были мокрые.
— Мам, мы же к тебе приезжаем, — сказал он. — Марина каждую субботу у тебя бывает.
— Марина, — протянула она моё имя так, будто во рту у неё оказалось что-то кислое. — Марина заскочит на час-полтора. Сумку поставит, тряпкой махнёт — и бегом домой. Это ты называешь заботой?
Час-полтора. Я точно знала, сколько провожу у неё времени, потому что давно уже всё засекала. За эти полтора часа я успевала разобрать продукты и убрать их в холодильник, вымыть полы в двух комнатах, забрать рецепты, сходить в аптеку. А ещё минут пятнадцать обязательно слушала, что огурцы куплены не такие, хлеб слишком жёсткий, а творог опять не той фирмы.
— Мам, — Алексей отодвинул тарелку, — ну зачем ты опять начинаешь?
— Я ничего не начинаю, — Галина Ивановна поджала губы. Тонкие, аккуратно накрашенные. Она вообще красила губы всегда, даже когда выходила только мусор вынести. — Я просто говорю, как есть. Мне одиноко. И обидно, что невестка не считает нужным посидеть со мной по-человечески.
Я села и сцепила пальцы на коленях. У меня такая привычка: когда нервничаю, руки сами складываются.
— Галина Ивановна, — сказала я как можно спокойнее. — За последний месяц я была у вас четыре раза. Продуктов привезла на девять тысяч гривен. Чеки у меня есть.
Я выдвинула ящик стола. Я вообще всё сохраняю — профессия приучила. Швея должна считать метры ткани, катушки ниток и деньги до копейки. Чеки лежали аккуратной стопкой, стянутые канцелярской резинкой.
— Вот так, по-вашему, выглядит моя нелюбовь?
Она посмотрела сначала на бумажки, потом на Алексея. Помолчала. А затем мягко, почти ласково сказала:
— Ой, Мариночка, не принимай близко к сердцу. Нервы у меня шалят. Давление скачет. Я ведь не со зла.
И я ей поверила. Вернее, очень захотела поверить. Хотелось думать, что человек просто стареет, что ему действительно страшно и одиноко. Что девять тысяч в месяц на еду и ещё три тысячи на таблетки — не такая уж высокая плата за спокойствие в семье.
Алексей молча кивнул, отнёс тарелку в раковину. На этом разговор будто бы закончился.
Только у тонких губ Галины Ивановны была одна странная особенность: даже когда она просила прощения, они оставались плотно сжатыми.
Спустя четыре месяца я узнала историю с шубой.
Алексей перевёл матери сорок тысяч гривен — как он сказал, «на зимнее пальто». Узнала я об этом случайно. На его телефон пришло уведомление, пока он был в душе. Я не рылась, не проверяла, не подсматривала специально. Телефон просто лежал на столе экраном вверх, и сообщение само вспыхнуло перед глазами.
Сорок тысяч. В тот месяц я заработала тридцать восемь. Шила шторы сразу для трёх заказчиц, перетягивала два кресла. Руки ныли до локтей. Между большим и указательным пальцем от ножниц натёрлась мозоль, которая не заживала ещё с сентября.
Но никакого пальто Галина Ивановна не купила. Она приобрела норковый полушубок. Я увидела его в ближайшую субботу, когда приехала к ней с продуктами. Он висел в прихожей на вешалке, новый, с биркой. Я опустила пакеты на пол и пошла раскладывать покупки в холодильник, а свекровь осталась у входа и любовно поглаживала меховой рукав.
— Правда, красивый? — спросила она, проводя ладонью по норке. На пальцах сверкнули кольца — два золотых, подаренные Алексеем на её юбилеи. — Это мой Алёшенька подарил. Заботится о матери. Не то что некоторые.
Я ничего не ответила. Молча убрала кефир, творог, масло. Лекарства положила на полку — три упаковки на общую сумму две тысячи семьсот гривен. Потом взяла тряпку и, как обычно, продолжила уборку.