Я домыла полы, выжала тряпку и поставила ведро в угол. Всё шло по привычному кругу, будто ничего особенного не произошло.
— Да, красивый, — произнесла я уже у самой двери, натягивая куртку.
Спустя неделю мне понадобился материал для заказа. Не абы какой — хороший итальянский жаккард для постоянной клиентки. Отрез стоил двенадцать тысяч гривен. Я объяснила Алексею, что временно возьму деньги из общего бюджета: заказ выгодный, с него я верну сумму и ещё заработаю сверху почти вдвое.
— Двенадцать тысяч за кусок ткани? — Алексей нахмурился, выключил телевизор и положил пульт рядом. — Марин, может, найдёшь что-нибудь попроще? У нас ещё кредит за машину на полгода висит.
— Лёша, это не просто ткань. Это рабочий материал. За готовое изделие мне заплатят двадцать шесть.
— Ну всё равно… Может, есть вариант дешевле?
Я смотрела на него и думала о том, как странно устроена эта семейная арифметика: на шубку для его матери сорок тысяч находятся без обсуждений, а вложить двенадцать в мою работу — уже проблема. Но вслух я сказала спокойнее:
— Алексей, твоя мама купила полушубок за сорок тысяч. На твои деньги. А я не могу взять двенадцать на ткань, чтобы заработать?
Он не ответил сразу. Снова взял пульт, повертел его в пальцах, потом аккуратно положил на место.
— Это другое, — наконец произнёс он тихо. — Она пожилая. Ей можно. Ей нужно.
Значит, ей — можно. Мне — нельзя. Я это запомнила. Достала свою тетрадь, куда записывала заказы, расходы и оплату, и вывела на полях: «40 000 — полушубок, Алексей, ноябрь. 12 000 — ткань, отказ, ноябрь». Без истерики, без намерений что-то доказывать. Просто отметила. У швеи такая привычка — фиксировать всё до мелочей.
Спорить я не стала. Купила жаккард со своего отдельного счёта, куда понемногу откладывала с каждого заказа. Сшила вещь, отдала клиентке и получила свои двадцать шесть тысяч чистыми.
А Галина Ивановна потом щеголяла в новом полушубке почти до конца марта, хотя на улице уже держалось плюс восемь.
На следующий год свекровь вдруг решила, что одной моей помощи ей мало. Теперь ей понадобилась ещё и Кристина.
— Внучка должна помогать, — заявила Галина Ивановна по телефону таким тоном, будто обсуждать тут было нечего. — Я ей пирожки пекла, на руках таскала, сидела с ней, пока ты свои тряпки строчила. Пусть теперь хоть окна у бабушки вымоет.
— Галина Ивановна, Кристина работает. У неё пятидневка. Выходные — единственное время, когда она может выдохнуть.
— Ой, какие нынче все хрупкие стали. Я в её возрасте и на работу ходила, и матери помогала, и огород перекапывала. И ничего, жива осталась. Что, Кристинка один день бабушке уделить не способна?
Один день. Только этот «один день» каждый раз растягивался на полноценную смену. Кристине был двадцать один год. Она недавно устроилась помощником менеджера, пять дней в неделю работала с утра до вечера, приходила домой и буквально падала на диван лицом вниз. А в субботу или воскресенье начиналось: съезди к бабушке, помой окна, вытри пыль, вынеси мусор, перебери антресоли, протри шкафы.
Так и повелось. Каждую субботу. Я — продукты и полы. Кристина — окна, ванная, пыль и всё, до чего у Галины Ивановны «руки уже не доходят». Алексей — деньги и молчание.
Через два месяца дочь не выдержала.
— Мам, я больше так не могу, — сказала она мне однажды вечером. — У меня всего один выходной. Один. Я хочу просто поспать. Или увидеться с девчонками. Или вообще ничего не делать, понимаешь? Но бабушка звонит в девять утра и говорит: «Я жду». И я еду. Потому что если не поеду, она сначала позвонит тебе, потом папе, а потом всем расскажет, какая у неё неблагодарная внучка.
Я посмотрела на неё внимательно и будто впервые увидела, насколько она измучена. Под глазами тёмные круги, волосы собраны кое-как, ногти сломаны от чистящих средств. На джинсах — белёсое пятно от хлорки: в прошлые выходные она у бабушки на коленях отмывала ванну и тёрла плитку старой щёткой, потому что Галина Ивановна «всякую химию» не признавала.
— Я поговорю с ней, — сказала я.
Вечером, когда Алексей ушёл в гараж, я набрала свекровь.
— Галина Ивановна, Кристина больше не будет приезжать к вам каждые выходные. Она работает, устаёт. Это уже несправедливо.
На том конце повисла пауза. Сначала короткая. Потом ещё одна.
— Несправедливо? — её голос сразу стал холодным. — Я её растила. Я ночами не спала, когда ей было три года и температура под сорок. Я за ней горшки выносила. А теперь ей окна помыть несправедливо?
— Вы помогали, и мы вам за это благодарны, — я старалась говорить ровно, хотя пальцы так сжали телефон, что побелели костяшки. — Но Кристина не обязана тратить на вас каждый выходной. Раз в месяц — да. Каждую неделю — нет.
— А кто мне тогда поможет? Тебе лень, внучке лень. Алексей работает. Мне что, самой на стремянку карабкаться в семьдесят один год?
— Можно нанять помощницу. Раз в две недели на три часа. Мы оплатим.
— Чужую женщину в дом? Чтобы она мне посуду перебила и бельё не туда сложила? Нет уж. У меня своя внучка есть.
— Галина Ивановна, я сказала как есть. Кристина будет приезжать раз в месяц.
— Всё ясно, — сухо ответила она и бросила трубку.
После этого свекровь неделю не звонила. Алексей ездил к ней сам, возвращался мрачный и молчаливый. Я не расспрашивала.
А через неделю пришло сообщение: «Приезжайте в субботу на ужин. Все вместе. Голубцы приготовлю».
Голубцы. Она прекрасно знала, что Алексей их обожает. И я тогда подумала: может, до неё всё-таки дошло. Может, она поняла, что перегнула палку. Может, этот ужин был её способом сказать, что она была неправа.