В тот вечер я стояла у зеркала и проводила утюгом по блузке, а сама всё ловила себя на одном и том же: мне снова хотелось надеяться. Снова — как тогда, когда она просила прощения за те чеки. Как тогда, когда оправдывала историю с шубой давлением, плохим самочувствием и нервами.
Но накануне этого ужина произошло кое-что, после чего надежда уже не казалась такой простой.
Кристина прислала мне пересланное голосовое. Галина Ивановна отправила его случайно: собиралась отправить своей приятельнице Надежде, но нажала не туда, и запись ушла внучке. Длилось оно три минуты двенадцать секунд.
Я включила его стоя. Дослушивала уже сидя.
«Наденька, ты даже не представляешь. Марина мне каждую субботу сумки с продуктами привозит, лекарства покупает, полы намывает. Алексей деньги подкидывает. А куда они денутся? Я же одна, кому им ещё помогать? А если вдруг заартачатся — я Алексею позвоню, скажу, что сердце схватило. Прилетят как миленькие. Метод рабочий, не раз проверяла!»
Потом в записи раздался смех. Негромкий, сухой, какой-то неприятно щёлкающий.
И дальше она добавила: «А людям я, конечно, рассказываю, что сижу одна-одинёшенька, никому не нужная. Они-то всей правды не знают. И пусть не знают. Жалость, Наденька, — самый крепкий поводок. Запомни».
Три минуты двенадцать секунд. Я прослушала это два раза подряд.
Руки у меня не затряслись. Я просто положила их на колени, как обычно, и сидела неподвижно. Только внутри будто что-то тонкое оборвалось. Не громко, не с треском, не с болью напоказ. Как нитка, которую слишком долго тянут: сначала она держится, держится, а потом — короткий щелчок, и всё.
Я не стала звонить Алексею. Не набрала и Галину Ивановну. Просто сохранила запись и вернулась к работе. Нужно было дошить заказ.
Я сидела за машинкой почти до двух ночи. Строчка шла ровно, пальцы слушались, ткань ложилась как надо. Только один раз я уколола палец и заметила это не сразу — лишь когда на материале проступила маленькая тёмно-бурая точка.
На следующий день я всё равно поехала на ужин.
В большой комнате уже был накрыт стол. Галина Ивановна постаралась на славу: голубцы, салат, пирожки с капустой. Шесть приборов. Кроме нас, пришла Оксана, сестра Алексея, со своим мужем, и та самая подруга Галины Ивановны — Надежда. Невысокая женщина с короткой аккуратной стрижкой и внимательным, цепким взглядом.
Алексей разлил по стаканам компот. Кристина устроилась возле меня и лениво трогала вилкой салат, почти не ела. Она знала про запись — именно она мне её и переслала.
Первые минут двадцать всё выглядело почти мирно. Голубцы действительно получились вкусными, и я даже сказала:
— Вкусно, Галина Ивановна.
Она кивнула, но смотрела при этом не на меня, а на гостей, словно ждала подходящего момента.
И момент, видимо, настал.
— Вот вы знаете, — начала Галина Ивановна, повернувшись к Оксане, — я ведь одна живу. Совсем одна. Алексей, конечно, иногда заглядывает. А Марина… ну что Марина? Когда она в последний раз по-человечески со мной посидела? Забежит, пакет поставит — и назад, будто у меня тут зараза какая.
Оксана перевела взгляд на меня. Я ничего не сказала. Только снова сложила ладони на коленях.
— А приготовить? — продолжила свекровь, подливая себе компот. — Вы думаете, она мне хоть раз суп сварила? За восемь лет? Ни единого раза. Всё сама. Сама готовлю, сама стираю, сама верчусь. А у неё, видите ли, заказы. Тряпки эти бесконечные. Шторы.
Это была неправда. Я готовила ей суп через субботу. Лёгкий куриный бульон, потому что жирного ей было нельзя. Но я промолчала. Просто считала минуты.
— Продукты если и привезёт, так всё не то, — не унималась Галина Ивановна. — Хлеб подсохший, молоко почти с истекающим сроком. Такое чувство, будто нарочно выбирает похуже. А деньги, между прочим, не её. Сыновьи.
Алексей поднял голову, как будто собирался возразить, но мать уже перескочила дальше.
— А внучка? Я Кристину, можно сказать, вырастила, ночами не спала. И что теперь? Ни «здравствуйте», ни «спасибо». Раз в месяц позвонит на две минуты — и всё. Даже открытку на день рождения не удосужилась прислать.
Кристина отложила вилку. Лицо у неё стало совсем бледным. Я незаметно, под столом, положила ладонь ей на колено.
Открытку она отправляла. Вместе с цветами. И подарок привозила — набор кремов для рук. Но Галина Ивановна, судя по всему, решила, что это не считается.
Свекровь говорила всё больше и всё громче. О том, что я «каждую копейку высчитываю» и «на мать мужа денег жалею». О том, что Алексей «под каблуком» и уже не способен «за родную мать слово сказать». О том, что я «тряпочница», которая «вместо семьи у машинки сутками сидит». О том, что раньше невестки старших уважали, а теперь «совсем распустились».
Надежда всё это слушала и аккуратно поправляла возле тарелки салфетку. Та самая Надежда, которой предназначалось то голосовое сообщение. Она знала, как всё обстоит на самом деле. Слышала другую, настоящую версию из уст самой Галины Ивановны. И всё равно молчала.
Сорок минут. Я специально посмотрела на часы — привычка считать время у меня давно появилась. Начала она в шесть сорок пять, закончила ровно в семь двадцать пять.
Оксана теребила салфетку, сминая её в пальцах. Её муж с преувеличенным интересом рассматривал потолок. Алексей сидел, уставившись в свою тарелку, и не произносил ни слова.
Никто не остановил её. Ни один человек за этим столом не сказал: «Галина Ивановна, довольно».
Когда свекровь наконец умолкла и сделала глоток компота, я спокойно спросила:
— Вы закончили, Галина Ивановна?
Она удивлённо вскинула брови.
— А что такое?
— Ничего. Просто я хочу убедиться, что вы сказали всё до конца. Чтобы потом не получилось, будто вы что-то недоговорили.