— Больше мне добавить нечего, — произнесла она и машинально повернула кольцо на пальце.
— Прекрасно.
Я опустила руку в карман, вытащила телефон, открыла нужное голосовое сообщение и положила аппарат прямо посреди стола, дисплеем кверху. Затем нажала на кнопку воспроизведения.
«Наденька, ты даже не представляешь. Маринка каждую субботу ко мне таскается: сумки с продуктами, лекарства, уборка, полы…»
Комнату заполнил голос Галины Ивановны. Абсолютно тот же самый — с привычными интонациями, с тем же нажимом. Только говорила она теперь совсем не то, что минуту назад.
Надежда застыла с вилкой в руке. Оксана выронила салфетку на колени. Алексей резко поднял глаза.
«А куда они денутся? Я одна, кто ещё обо мне позаботится? А начнут артачиться — позвоню Алёше, скажу, что сердце прихватило. Они сразу прилетят. Этот способ всегда действует, я уже проверяла!»
Запись длилась три минуты и двенадцать секунд. Но за столом эти минуты будто растянулись на целую вечность.
«Жалость, Наденька, — самый надёжный поводок. Запомни это».
После последней фразы повисла такая тишина, что стало слышно, как на стене щёлкает секундная стрелка.
— Это что сейчас было? — Оксана медленно повернулась к матери. — Мам… это правда ты?
Галина Ивановна поднялась из-за стола не сразу. Сначала побледнела так, что лицо стало почти серым, а губы сжались в тонкую линию.
— Как ты могла… — выдохнула она едва слышно. — Как ты вообще посмела… подслушивать… записывать…
— Я вас не записывала, — спокойно ответила я. — Это сообщение вы отправили сами. Просто перепутали адресата. Послали Кристине вместо Надежды.
Все разом посмотрели на Надежду. Та ничего не сказала. Молча отодвинула стул, поднялась, взяла сумку и начала складывать в неё свои вещи. Ни объяснений, ни оправданий. Даже «до свидания» не прозвучало.
— Алёшенька, — Галина Ивановна повернулась к сыну, и голос у неё заметно дрогнул. — Алёшенька, ты же понимаешь, это всё не так. Это вырвали из разговора. Я совсем другое имела в виду…
— Мам, — тихо произнёс Алексей, — а слово «поводок» как понимать? В каком таком контексте?
Галина Ивановна вцепилась пальцами в спинку стула. Потом прижала ладонь к груди.
— Мне нехорошо, — объявила она уже громче. — Сердце… Вызывайте скорую.
Я посмотрела на неё и тут же вспомнила её же собственный голос: «Позвоню Алёше, скажу, что сердце прихватило. Они сразу прилетят. Работает безотказно».
Я не сказала ни слова.
Оксана тоже промолчала. Видимо, запись она услышала достаточно внимательно.
Алексей поднялся, налил матери воды и подал стакан. Галина Ивановна выпила несколько глотков, поставила стакан на стол, выпрямилась и посмотрела прямо на меня.
— Раз уж я у вас такая ужасная мать, — сказала она ледяным тоном, — то мне ничего не нужно. Ни ваши продукты, ни ваши лекарства, ни ваша помощь. Как-нибудь проживу. Всю жизнь без вашей милости обходилась — и дальше обойдусь.
Она развернулась, ушла к себе в комнату и так хлопнула дверью, что в серванте звякнула посуда.
Мы ещё минут десять сидели за столом, не двигаясь. Голубцы успели остыть. Пирожки тоже. Оксана поднялась первой, быстро собралась и вышла, даже не взглянув в мою сторону. Её муж только неопределённо пожал плечами — за весь вечер это была единственная заметная реакция с его стороны.
Алексей потом молча мыл посуду. Я собирала наши вещи. Кристина ждала нас в прихожей и тоже ничего не говорила.
Уже в машине Алексей наконец произнёс:
— Ты могла поговорить с ней наедине. Зачем было включать это при всех?
— А она при всех сорок минут рассказывала, какая я никудышная жена, — ответила я. — И тоже при всех.
— Это не одно и то же.
Я промолчала. Вела машину и думала, что, наверное, он в чём-то прав. Возможно, не стоило устраивать это за общим столом. Можно было просто перестать ездить. Без скандалов, без записей, без свидетелей. Просто однажды не приехать.
Но тогда она рассказывала бы всем, что невестка бросила бедную старую женщину. И ей снова поверили бы. Как верили все эти восемь лет.
С того вечера прошло три недели.
Галина Ивановна действительно выполнила свою угрозу. Она никому не звонит. Ни мне, ни Алексею, ни Кристине, ни Оксане. Оксана потом рассказывала Алексею по телефону, что мать не подходит к двери и не отвечает на звонки. «Раз я никому не нужна, как-нибудь доживу одна», — так Оксана передала её слова.
Алексей теперь ездит к ней по субботам сам. Один. Оставляет пакет с продуктами у двери и уходит. Галина Ивановна забирает его только после того, как он спустится вниз. Я больше туда не езжу.
В нашем доме стало непривычно спокойно. Субботы вдруг оказались свободными. Впервые за восемь лет мне не надо никуда торопиться, закупать продукты, искать нужные таблетки, мыть чужие полы. Я могу шить, спокойно пить чай, просто сидеть у окна и ничего не делать.
Только Алексей изменился. Он не ссорится, не бросает обвинений, не повышает голос. Он просто молчит. Раньше мы разговаривали по вечерам, обсуждали день, смеялись над какими-то мелочами. Теперь он включает телевизор, смотрит в экран и рано ложится спать. Между нами поселилась тишина — тяжёлая, холодная, неприятная.
Вчера позвонила Кристина.
— Мам, я понимаю, почему ты так поступила, — сказала она после долгой паузы. — Но, наверное, можно было иначе.
Наверное, и правда можно было иначе. Можно было просто перестать приезжать. Перестать платить. Перестать привозить лекарства и драить полы. Не включать запись. Не выводить её слова наружу.
Но тогда она до сих пор сидела бы за столом и рассказывала гостям, какая ужасная жена досталась её сыну. А я по-прежнему молчала бы, опустив глаза.
Восемь лет я возила ей продукты, покупала лекарства, убирала квартиру и выслушивала, что я плохая невестка. Двенадцать тысяч в месяц уходило на еду и аптеку. Почти каждая суббота — у неё. А в ответ — сорок минут унижения при всей семье.
Алексей считает, что я разрушила его отношения с матерью. Может быть, он прав. Только эти отношения держались на одном условии: я должна была терпеть и молчать.
А я просто больше не смогла.
Нужно было снова проглотить обиду и продолжать по субботам возить ей пакеты — или восьми лет молчания всё-таки было достаточно?