Я очнулся от резкого удара. Не от чьего-то оклика, не от прикосновения и даже не от света — меня буквально придавило чем-то тяжёлым, горячим и пропитанным запахом чужих духов. Это была Анастасия. Она заявилась домой почти под утро, зацепилась за порог спальни — тот самый порог, который я собственными руками ставил три года назад во время ремонта, — и всем телом рухнула прямо на меня. Как мешок картошки. Только мешок, по крайней мере, не смеётся тебе в ухо.
Анастасия тихо хихикнула, уткнувшись куда-то мне в шею:
— Артём, ты такой тёплый…
И тут же провалилась. Просто отключилась, будто в ней щёлкнул выключатель. Каблуки остались на мне, платье задралось почти до талии, волосы были влажные — то ли от дождя, то ли ещё от чего-то, о чём я предпочитал не думать. На её запястье поблёскивал браслет. Вчера вечером его точно не было. Серебряный, не базарная побрякушка. Я разглядел его в полосе света от уличного фонаря, пробивавшейся через жалюзи. Профессия всё-таки обязывает: я геммолог, металл вижу сразу. Серебро восьмисотой пробы, вставки — фианиты. Ничего выдающегося, но и не дешёвая бижутерия из перехода.
Я лежал неподвижно. Дышал под её весом и думал о том, что совершенно не понимаю, кто сейчас находится рядом со мной. Где она была. С кем провела ночь. В какой момент она стала для меня чужим человеком. И самое жуткое — была ли она хоть когда-нибудь по-настоящему моей.
Через несколько минут я осторожно сдвинул её на подушку, снял туфли — одну нашёл под кроватью, вторую пришлось подбирать уже в коридоре, — укрыл одеялом и вышел на кухню. Часы показывали четыре утра. За окном тянулся мелкий ноябрьский дождь. Я поставил чайник, заварил себе чай, сел за стол и долго смотрел, как над кружкой поднимается пар. Пытался вспомнить, когда в последний раз просыпался не от удара в грудь, а от запаха кофе, который сварила жена.
Не вспомнил.
На кухню я вернулся уже в семь. Нужно было позавтракать, выпить кофе, потом проверить несколько камней, привезённых на прошлой неделе. Но едва ступил через порог, как под ногой хрустнуло что-то острое. Осколок вазы. Накануне Анастасия уронила её во время спора с Валентиной Трамповной. Они выясняли, кто именно должен заказать еду. Не приготовить, нет. До этого слово «готовить» вообще не дошло. Речь шла исключительно о заказе.
Суть конфликта была проста: Анастасия утверждала, что заказ должен оформить я, потому что я мужчина. Валентина Трамповна настаивала, что этим обязана заняться Анастасия, потому что она молодая. Ни одна из них даже на секунду не предложила встать к плите.
Ваза, видимо, не выдержала накала этой семейной дискуссии.
Я собрал стеклянные обломки. Они неприятно похрустывали под подошвами, будто мелкие косточки. Высыпал всё в мусорное ведро, которое и без того было набито коробками от доставки: круглыми, квадратными, плоскими, с логотипами Glovo и какого-то «Суши-бара №1», кажется, расположенного прямо за углом. Упаковки были вложены одна в другую, как детская пирамидка. Я посмотрел на них и подумал: вот она, наша семейная жизнь. Одна пустая коробка внутри другой, а в середине — ничего.
На стене висел календарь. Я купил его в прошлом году — красивый, с фотографиями гор. Анастасия тогда только пожала плечами: «Зачем? У меня всё в телефоне есть». Но календарь всё равно остался на месте. Сначала я просто зачёркивал дни. Потом сам не заметил, как вместо дат начал писать одно и то же слово: «потом». Потом поговорю. Потом объясню. Потом поставлю вопрос ребром. Потом. Потом. Потом. Весь ноябрь оказался заклеен этим «потом», словно дешёвыми стикерами.
Я сварил кофе в турке, как привык, с кардамоном. Налил его в свою тяжёлую тёмную кружку, привезённую когда-то из Стамбула. Потом достал из холодильника кастрюлю борща. Варил я его на три дня — как обычно. Свёкла, капуста, фасоль, говядина, томатная паста, лавровый лист. Еда простая, честная. Крепкая, как характер человека, которому нечего скрывать. Я разогрел порцию, сел за стол и начал есть. И вдруг поймал себя на странной мысли: этот борщ — единственное живое в нашей квартире. Единственное, во что кто-то вложил заботу. Единственное, что здесь не притворяется.
Валентина Трамповна выплыла из своей комнаты в девять.
До этого я слышал, как она там шуршит, передвигает что-то, покашливает. Она жила у нас уже четвёртый месяц. «Временно», как любила повторять. Пока «разберётся с дачей». Дача находилась где-то под Сумами, и вся проблема, насколько я понял, состояла в том, что ехать туда Валентина Трамповна категорически не желала: там, по её словам, было «уныло и комары».
На кухню она вышла в халате. Розовом, с павлинами и распущенными хвостами. Вид у халата был такой, будто он застал ещё девяностые и с тех пор героически держался на силе привычки. На ногах — меховые тапочки, на голове — бигуди. Валентина Трамповна подошла к холодильнику, распахнула дверцу, постояла перед полками, посмотрела внутрь, закрыла. Через секунду открыла снова. Опять закрыла. Потом развернулась ко мне и произнесла фразу, с которой у неё начиналось почти каждое утро:
— А вот Марину зять в Дубай возил. Два раза.
Марина была дочерью её подруги. Я лично эту Марину никогда в жизни не видел, зато знал о ней больше, чем о некоторых родственниках. У Марины дача лучше. У Марины зять щедрее. У Марины кот породистее. Марина служила универсальной меркой всего на свете. Если бы муж Марины слетал в космос, Валентина Трамповна непременно намекнула бы, что мне тоже пора бы проявить инициативу. Ну, хотя бы на Сейшелы.
Я промолчал и продолжил есть борщ.
Валентина Трамповна налила себе кофе. Разумеется, в мою кружку. Это была одна из её мелких, но устойчивых привычек: брать именно мою, хотя у неё имелась собственная, с надписью «Жаба». Видимо, моя казалась ей более статусной. Она уселась напротив, сделала глоток, недовольно прищурилась и спросила:
— Ты снова борщ сварил?
— Снова борщ.
— Каждый день одно и то же. Ну сделал бы хоть яичницу. Или блины. Хоть что-нибудь другое. А если уж борщ, то можно было бы с селёдкой и огурцами. По-киевски.
— Валентина Трамповна, я готовлю то, что умею и на что есть время. Хотите блинов — плита перед вами, мука есть, молоко тоже.
Она уставилась на меня так, словно я предложил ей выйти на балкон и прыгнуть вниз.
— Я?! Ты серьёзно? Я тебе что, кухарка?
Мне очень захотелось ответить: «Нет, вы не кухарка. Вы пенсионерка, которая живёт в чужой квартире, ест чужой борщ, пьёт чужой кофе из чужой кружки и ежедневно рассказывает мне про зятя Марины». Но я промолчал. Потому что я воспитанный человек. Я умею держать язык за зубами. Я ем борщ и молчу.
Потом всё-таки отложил ложку.
— Валентина Трамповна, вчера я оплатил коммуналку. Свет. Воду. Интернет. Доставку еды, которую вы с Анастасией заказывали, пока меня не было. Ваш маникюр. Ваши стринги. Я даже не уточняю, зачем женщине в семьдесят лет одновременно маникюр и стринги. Но я это оплачиваю. И у меня есть один вопрос.
Она сразу насторожилась.
— Какой ещё вопрос?
— Очень простой. А вы что делаете?
Валентина Трамповна вытянулась в кресле. Бигуди на голове дрогнули, как маленькие антенны, поймавшие сигнал глубочайшего оскорбления.
— Я?! Я мать твоей жены! Я опора! Я морально поддерживаю эту семью!
— Каким образом?
— Каким образом?! Я с Анастасией разговариваю, когда ей тяжело! Советы ей даю! Воспитываю её!
— Валентина Трамповна, Анастасии двадцать семь. Если в двадцать семь лет её всё ещё нужно воспитывать, это уже не семейная поддержка, а катастрофа.
Её лицо налилось краснотой.
— Ты! Да ты на булыжниках сидишь! У тебя этих камней — целые ящики! Шкафы забиты! Продал бы один — и Анастасия уже отдыхала бы на Мальдивах! А ты жадный! Имей в виду, скупердяй и мямля мне не нужен.
Я устало выдохнул. Вот он, её любимый довод. Камни. Я геммолог. Дома у меня действительно есть лупы, микроскоп, весы, рабочие столы с лампами и коробки с образцами. Именно с образцами, а не с готовыми украшениями. Это сырьё, материал для оценки и классификации. Я проверяю камни, определяю их характеристики, даю заключения. Это моя работа. Не тайная кубышка. Не сундук с сокровищами. Не билет на Сейшелы, спрятанный в шкафу.
— Валентина Трамповна, — сказал я как можно ровнее, — камни — это не игрушки и не семейная копилка. Это моя профессия. Чтобы что-то продать, нужно понимать, что именно продаёшь, кому, по какой цене и с какими документами. Это не кино, где человек открыл сейф, достал бриллиант и через час уже пьёт шампанское на яхте.
— А по-моему, именно так всё и должно быть! — отрезала она.
Анастасия проснулась ближе к полудню.
Я сидел за своим рабочим столом и рассматривал под лупой гранат — обычный пироп из Чехии, без особых претензий, зато чистый, прозрачный, будто капля густого вина. Из спальни донеслось шуршание, потом тихое напевание. Через несколько минут Анастасия влетела на кухню — босиком, в майке, с влажными волосами — и с порога выпалила:
— Артём! Мы с девочками нашли горящий тур на Мальдивы! Всего сто шестьдесят тысяч гривен! На двоих, двенадцать ночей, всё включено!
Она произнесла это так легко, словно речь шла не о ста шестидесяти тысячах гривен, а о мелочи, завалявшейся в кармане куртки. О чём-то настолько незначительном, что даже обсуждать смешно.
Я поднял на неё взгляд поверх лупы. Анастасия стояла в дверном проёме, вся озарённая — светом из окна, собственным восторгом и этой наивной уверенностью, будто слова «всё включено» способны отменить реальность.