Но этой невидимой стены между нами она будто не замечала: ни моего неподвижного лица, ни того, что я не ответил улыбкой, не одобрил, не сказал привычное «классно». Анастасия вообще давно перестала вглядываться в меня. Моё выражение лица её мало интересовало. Ей был нужен доступ к моим деньгам, а всё остальное — так, необязательная деталь.
— Артём, ну чего ты молчишь? — нетерпеливо спросила она. — Это же горящее предложение! Завтра его уже не будет!
Я снял лупу, аккуратно положил её рядом с инструментами и только после этого поднял на неё глаза.
— Анастасия, скажи мне, что ты вчера приготовила?
Она растерянно моргнула.
— В смысле?
— В прямом. Что было вчера на завтрак, обед или ужин? Ты вообще хоть чай себе сделала?
Она махнула рукой, словно я пристал к ней с какой-то нелепостью.
— Артём, ну я же устала! Мы с девчонками танцевали почти до утра. Я физически не могла стоять у плиты!
— А кто оплатил этот ваш вечер?
Анастасия посмотрела на меня так искренне непонимающе, что на секунду мне стало даже страшно. В её глазах не было ни смущения, ни чувства вины, ни малейшего намёка на осознание.
— Ну ты, конечно. Ты же мой муж.
Я медленно откинулся на спинку стула. Старое дерево жалобно скрипнуло. Этот стул я когда-то нашёл на OLX — отдал за него тысячу двести гривен женщине из Ирпеня. Дубовый, тяжёлый, с резными ножками, явно проживший долгую жизнь. И сейчас мне почему-то стало его жалко. Он, в отличие от меня, точно не заслуживал такого давления.
— Анастасия, — произнёс я ровно, — мне хочется, чтобы ты хоть однажды сделала что-то сама. Не ради меня даже. Ради себя. Смотри.
Я открыл холодильник, достал пакет с продуктами, которые утром купил по дороге домой: крупу, макароны, куриное мясо, овощи, десяток яиц. Всё это я выложил на стол.
— Сегодня можешь приготовить что угодно. Суп. Жаркое. Макароны с сыром. Да хоть обычную яичницу.
Она уставилась на пакет так, будто я поставил перед ней не продукты, а что-то мерзкое и опасное.
— Артём, я не хочу. У меня голова раскалывается. И вообще, зачем? Ты же можешь заказать доставку. Тебе денег жалко?
— Денег мне не жалко, — ответил я. — Мне больно.
— Больно? — Она фыркнула и рассмеялась. — Ты теперь из-за еды страдаешь? Ты что, дед?
— Нет. Я страдаю из-за того, что моя жена не способна сварить даже макароны. Ей двадцать семь лет. Она нигде не работает. Не учится. Домом не занимается. Еду не готовит. Деньги не зарабатывает. Зато ходит по клубам и выбирает туры на Мальдивы. Анастасия, ответь мне честно: ты вообще что-нибудь делаешь?
Она тут же сложила руки на груди, обиженно выпятила губы. Этот образ «оскорблённой принцессы» я видел уже столько раз, что мог бы нарисовать его по памяти.
— Я живу, Артём. Понимаешь? Живу. Радуюсь. Общаюсь. Встречаюсь с людьми. Танцую. Получаю эмоции. Это тоже работа!
Я медленно кивнул. Тяжело, словно к шее привязали камень. Настоящий камень я мог взять в руку, рассмотреть, определить чистоту, вес, стоимость. А вот такую «жизнь» оценить было невозможно.
Валентина Трамповна терпела недолго.
Когда Анастасия ушла в ванную, она подошла ко мне почти вплотную. От неё пахло валерьянкой и старой пудрой. Говорила она шёпотом, быстро, заговорщически, будто сообщала мне тайну государственной важности.
— Ты её давишь. Ты хоть понимаешь это? Она тонкая натура. Хрупкая. А ты хочешь сделать из неё какую-то скучную хозяйку с кастрюлями и тряпками. Но она не такая. Она особенная. Она — пламя!
Я посмотрел на Валентину Трамповну. На бигуди, на халат с павлинами, на сухие руки с тёмными пятнами и при этом со свежим аккуратным маникюром, за который я вчера заплатил тысячу шестьсот гривен.
— Пламя, — тихо повторил я. — Да. Только это такой огонь, который пожирает всё вокруг, но никого не согревает. Огонь, которому нужны дрова, но от которого нет ни света, ни тепла. Вот что это такое, Валентина Трамповна.
Она побледнела. Даже бигуди на её голове будто застыли.
— Да как ты смеешь такое говорить!
— Смею, потому что это правда. Вы называете это огнём. Я называю это эгоизмом. Разница в том, что нормальный огонь хотя бы освещает темноту.
После обеда я ушёл из квартиры.
У меня была назначена встреча с клиенткой — женщина из Бучи, коллекционер, хотела, чтобы я оценил несколько турмалинов. Я взял с собой лупу, пинцет, калибровочные весы. Самый обычный рабочий день. Никакой драмы. Просто дело, которое я знал и любил. Там всё было понятно: вес, грань, цвет, чистота. Там я чувствовал себя на месте.
Домой я вернулся около семи вечера.
Дверь оказалась не заперта до конца. Из квартиры слышались женские голоса, смех и музыка — лёгкая клубная мелодия с глухими басами. Я вошёл в прихожую и сразу увидел четыре пары чужих туфель, не считая обуви Анастасии и Валентины Трамповны. На вешалке висели незнакомые женские куртки с меховыми воротниками. Из кухни тянуло запахом, но не едой. Сладким, тяжёлым парфюмом, будто кто-то разбил целый флакон духов.
Я прошёл в гостиную.
Анастасия сидела на диване вместе с тремя подругами. На столе стояли бутылки вина, бокалы, тарелки с чипсами и соусами. По полу были разбросаны сумочки, туфли, зарядки от телефонов. А на моём рабочем столе, где я обычно рассматривал камни, лежала чья-то сумка. Прямо на микроскопе. На линзах, которые я каждый вечер протирал специальной салфеткой.
Одна из подруг — рыжеволосая, с яркой помадой — первой заметила меня и радостно воскликнула:
— О, хозяин вернулся!
Хозяин.
Не Артём. Не муж Анастасии. Не человек, который пришёл к себе домой после работы. Хозяин. Как в кафе. Как в арендованной квартире. Как обслуживающий персонал, который появился вовремя и теперь должен что-то обеспечить. Донести вина. Заказать пиццу. Улыбнуться. Или тихо исчезнуть в другую комнату, потому что его место уже занято.
Я остался стоять в дверях и молча смотрел на эту картину. На Анастасию, которая смеялась и будто не видела меня. На её подруг, пьющих моё вино из моих бокалов и на мои деньги. На мой стол, превращённый в подставку для чужой сумочки.
И тогда внутри что-то окончательно щёлкнуло.
Я понял: для них я не муж, не близкий человек, не партнёр. Я был удобным источником ресурсов. Тем самым «хозяином квартиры», который платит, терпит и не мешает веселиться.
Я не повысил голос. Не стал размахивать руками, не швырнул бокалы в стену. Просто снял куртку, повесил её на крючок, прошёл на кухню, налил себе немного виски и выпил одним глотком. Потом вернулся в гостиную.
— Послушайте, — сказал я.
Разговоры сразу стихли. Даже музыка, казалось, стала тише.
— Так больше продолжаться не будет. Я не собираюсь оплачивать то, что мне не нужно. И терпеть то, что меня уничтожает, я тоже больше не намерен.
Анастасия перестала смеяться. Девушки переглянулись. Рыжая осторожно поставила бокал на стол.
— Артём, ты чего?.. — начала жена.
— Я говорю просто. Если вы хотите жить здесь, участвуйте в этой жизни. Хоть как-нибудь. Сделайте хоть что-то. Приготовьте еду, уберите за собой, вынесите мусор. Любая мелочь. Если нет — уходите.
Анастасия смотрела на меня с настоящей обидой. Я видел: она не притворялась. Только это была не обида человека, который понял, что поступил неправильно. Это была обида человека, уверенного, что его незаслуженно унизили.
— Ты нас выгоняешь? — тихо спросила она. — Прямо при моих подругах?
— Я никого не выгоняю. Я даю выбор. Либо мы живём как семья, либо вы живёте здесь как гости. А я тогда остаюсь хозяином. И хозяин сам решает, кого впускать, а кого нет.
Повисла тишина.
Подруги начали собираться. Рыжая суетилась, не поднимая глаз. Другая, маленькая блондинка, прошептала Анастасии: «Пойдём, лучше пойдём». Через несколько минут дверь за ними закрылась.
В квартире остались трое: я, Анастасия и Валентина Трамповна, стоявшая в проёме своей комнаты. Она молчала. И это молчание было куда тяжелее любого скандала.
Прошла минута. Может быть, две.
Потом Валентина Трамповна взорвалась, как забытый на плите старый чайник:
— Семья? Ты это семьёй называешь? Да ты холодный, как булыжник! Ты обнять по-человечески не умеешь! Сидишь тут со своими линзами, весами, камушками и воображаешь, что это и есть жизнь! Ты не водишь её по ресторанам, не балуешь омарами и лангустами, не хочешь оплачивать ей губы и грудь побольше!
Я ответил устало. Эта усталость сидела уже не в голове — в костях, в пальцах, в самом голосе.
— Я хочу, чтобы рядом со мной был человек, а не потребитель. Кто-то, кто способен хоть что-то отдавать в ответ.
— Что она должна отдавать?! — задохнулась Валентина Трамповна. — Она женщина! Она красота! Она душа этого дома!
— Душа этого дома давно лежит в коробках от доставки. Душа этого дома остаётся у мастера маникюра. Душа этого дома танцует по клубам и возвращается под утро, если вообще возвращается.
Валентина Трамповна топнула ногой так резко, что пушистый тапочек слетел с пятки.
— Ты просто жмот! Помешался на своих камнях! У тебя их полные ящики, а жену ты на кухню загоняешь! Будто мы в первобытные времена живём!
— Валентина Трамповна, я прошу не невозможного. Я хочу, чтобы моя жена могла сварить суп. Это не первобытность. Это элементарный навык взрослого человека.
— Суп?! — Она произнесла это слово так, словно я предложил отправить Анастасию на каторгу. — Моя дочь должна тратить свою жизнь на суп?
— А на Сейшелах она собирается тратить чужую?
Анастасия вдруг подошла ко мне. Макияжа на ней почти не осталось — слёзы смыли тушь, и без привычной маски её лицо выглядело совсем иначе: молодым, потерянным, почти детским. Как у школьницы, которую впервые по-настоящему отчитали.
Она прижалась ко мне, обняла руками и уткнулась лицом в грудь. Я почувствовал, как её мелко трясёт. И от этой дрожи мне почти стало её жаль.
Почти.
Наконец она едва слышно произнесла моё имя:
— Артём.