— не сердись на меня, — выдохнула она почти беззвучно. — Я всё поправлю. Слышишь? Буду варить, убирать, буду именно такой, какой тебе нужно. Только не выгоняй нас.
Я осторожно снял её руки со своей спины. Не резко, не грубо, но так, чтобы она поняла: это не объятие и не примирение. Потом посмотрел ей прямо в глаза.
— Не надо превращаться в ту, какую хочу я. Оставайся собой. Только будь настоящей, Анастасия. Не надевай лицо хорошей жены каждый раз, когда тебе что-то от меня требуется.
Она дёрнулась назад, словно я всё-таки ударил её. Хотя кулаком я не замахивался. Иногда слово бьёт больнее.
— Ты бессердечный! — выкрикнула она.
— Может быть, — спокойно ответил я. — Зато не вру.
К вечеру я остался на кухне один. Передо мной стоял чай — крепкий, тёмный, с кружком лимона, в моей стамбульской кружке. За окном по одному тухли окна соседних домов, будто кто-то аккуратно гасил маленькие надежды. В гостиной Анастасия сидела перед телевизором, но звук был выключен. Валентина Трамповна скрылась у себя за дверью и тоже молчала.
Через какое-то время Анастасия прошла мимо кухни. У порога замерла. Посмотрела на меня так, будто собиралась заговорить: губы чуть раскрылись, подбородок дрогнул. Но слов не нашлось. Она отвернулась и ушла.
Валентина Трамповна высунулась из своей комнаты, перевела взгляд с Анастасии, исчезающей в спальне, на меня — неподвижного, с кружкой в руках, — и тяжело вздохнула:
— Ну вот. Довели человека.
Я поднял на неё глаза.
— Довели? Или просто наконец-то посмотрели правде в лицо?
Ответа не было. Тишина опустилась между нами плотная, сырая, как забытый под дождём плед. И никто уже не смог её стряхнуть.
Ночью я так и не уснул. Лежал на спине, смотрел в потолок. Рядом Анастасия дышала ровно, почти безмятежно, будто за день не случилось ничего особенного. Я начал считать трещины на штукатурке. Их оказалось одиннадцать. От скуки и злости я дал каждой имя. Первая стала «Мальдивами». Вторая — «Сейшелами». Третья — «борщом». Четвёртая — «хозяином». Пятая — «потом».
Потом я поднялся.
Старался двигаться бесшумно, чтобы не разбудить Анастасию. Вышел на кухню, сел за стол и открыл в телефоне банковское приложение.
На этот раз я считал уже не трещины. Я считал деньги.
Коммунальные платежи — восемь тысяч восемьсот гривен. Интернет — тысяча двести гривен. Мобильная связь — восемьсот гривен. Доставка готовой еды — в среднем шестнадцать тысяч гривен за месяц. Шестнадцать тысяч. Каждый месяц. Почти как взнос по небольшой ипотеке, только вместо собственного жилья — гора картонных коробок и жирные контейнеры в мусорном ведре.
Одежда Анастасии — точной суммы я не знал, но за последние три месяца с моей карты улетали платежи в бутиках: сорок тысяч гривен, сорок восемь тысяч, шестьдесят тысяч. Маникюр, педикюр, брови, ресницы — ещё около четырёх тысяч гривен. Клубы — там я даже не пытался вникать, потому что она просто прикладывала мою карту, а я потом видел итог: шесть тысяч, восемь тысяч, десять тысяч гривен за один вечер.
Дача тёщи — Валентина Трамповна регулярно просила «на ремонт», и я переводил по четыре-шесть тысяч гривен в месяц, хотя за всё это время не увидел ни одной фотографии с этим самым ремонтом. Аптека для тёщи — две-три тысячи двести гривен. Её массаж — ещё две тысячи четыреста гривен.
Я сложил расходы за год.
От получившейся суммы меня замутило почти физически. Не только из-за размера, хотя размер был, мягко говоря, внушительным. Меня добила пропорция. На себя — почти ничего. На них — всё.
Я погасил экран, перевернул телефон дисплеем вниз и ещё минуту сидел, уставившись в стол. Потом поднялся и вернулся в спальню.
Утром я проснулся раньше обычного. Принял душ, надел чистую рубашку, джинсы, обычные кроссовки и вышел на кухню. Валентина Трамповна уже хозяйничала там. Она сидела за столом и пила кофе из моей кружки.
— Доброе утро, — произнёс я.
Она посмотрела настороженно. Кажется, мой ровный голос пугал её сильнее, чем вчерашний спор.
Я взял другую кружку, налил себе кофе и сказал:
— Валентина Трамповна, вы живёте в моей квартире четыре месяца. Я оплачивал всё. Я не задавал лишних вопросов. Но сейчас хочу понять одну простую вещь. Вы с Анастасией не работаете, не готовите, не убираете, не приносите в дом денег. Чем именно вы здесь занимаетесь?
Она выпрямилась. Сегодня бигуди у неё были розовые.
— Мы оказываем тебе моральную поддержку.
— Каким образом? — спросил я без насмешки. Мне правда было интересно услышать ответ.
— Мы создаём домашний уют.
Я медленно оглядел кухню.
На столешнице — засохшее пятно лака для ногтей, которому уже месяца три, и я давно перестал пытаться его отскрести. У стены — башня из коробок от доставок, почти до навесного шкафа. Возле плиты валялись Анастасиины туфли на каблуках, будто нарочно выставленные там, где им меньше всего место. В раковине стояла грязная посуда — моя, потому что я хотя бы ел за столом. Анастасиины тарелки остались в гостиной, на полу у дивана, там, где вчера она пила вино. На подоконнике — три пустых флакона от лака. На холодильнике мой стикер: «Анастасия, не ставь лак на стол!!!» Лак, разумеется, был на столе.
— Где он? — спросил я.
— Кто?
— Уют.
Валентина Трамповна не нашлась, что ответить. Впервые за все четыре месяца.
Я вышел из кухни, прошёл в комнату и опустился на свой стул. Долго смотрел на стену. Она была белая, ровная, аккуратно выкрашенная. Я сам её красил. В два слоя. Валиком и кистью. Под углом сорок пять градусов, как когда-то учил отец: «Два слоя, Артём, и без полос». Полос действительно не было.
Я поднялся и прошёлся по квартире.
В коридорном шкафу висели куртки Анастасии — шесть штук, все дорогие, каждая куплена на мои деньги. У Валентины Трамповны — три: две её собственные и одна моя старая, которую она когда-то «временно взяла» и, видимо, забыла вернуть. В ванной вся полка была заставлена их средствами: пять тюбиков крема, три баночки масок, два шампуня, фен, плойка, утюжок. Моего там оставалось ровно на один угол: бритва, один шампунь и гель для душа. На самом краю, будто я здесь гость.
Я вернулся в комнату и снова сел. В этот момент из спальни вышла Анастасия. В наушниках, с телефоном в руке. Она кому-то писала и улыбалась экрану. На меня даже не взглянула. Прошла мимо, открыла холодильник, достала йогурт, села за стол и продолжила переписываться, одновременно зачерпывая ложкой.
— Анастасия, — позвал я.
Она вытащила один наушник.
— Что?
— Давай без спектакля. Ты можешь назвать хоть что-нибудь, что сделала для этого дома?
Она несколько раз моргнула, потом убрала второй наушник.
— Я тут живу, Артём. Я создаю атмосферу.
— Какую именно? Полтора года ты её создаёшь. А я в этой атмосфере существую, как в газовой камере.
— Ты меня вообще не ценишь!
— А что мне ценить? Назови хотя бы один пункт.
Наступила пауза.
Анастасия открыла рот. Потом закрыла. Снова открыла. Снова закрыла. Похожа была на рыбку у стекла аквариума. Но так ничего и не сказала.
И тут на кухню ворвалась Валентина Трамповна. Настоящая торпеда в халате. Павлины на ткани разлетались в стороны, будто пытались спастись.
— Да ты просто жмот! — выпалила она. — Анастасия заслуживает Сейшелы! Она заслуживает Мальдивы! А ты хочешь загнать её к плите, как в каменном веке!
Я повернул к ней голову.
— Валентина Трамповна, я хочу, чтобы моя жена иногда сварила суп. Это не каменный век. Это минимум. Базовая вещь. Примерно как дышать.
— Суп?! Моя дочь должна тратить жизнь на суп?!
— А на Сейшелах она будет тратить чью жизнь? Чужую? Мою?
Анастасия вдруг встрепенулась, словно наконец-то нашла спасительный аргумент.
— Ты мужчина! Ты обязан обеспечивать!
— Я и обеспечиваю, — сказал я. — Я оплачиваю квартиру, где ты живёшь. Еду, которую ты заказываешь. Одежду, которую носишь. Клубы, куда ходишь. Маникюр, на который ездишь каждую неделю. Я обеспечиваю всё. Вопрос в другом: что обеспечиваешь ты?
— Я жена!
— Жена — это не профессия. Это положение. Что ты делаешь как жена?
Ответа снова не последовало.
— Ты не готовишь. Не убираешь. Не работаешь. Часто не ночуешь дома. Детей у нас нет, так что и воспитанием ты не занята. Анастасия, ты не жена. Ты квартирантка, которая даже аренду не платит.
Она разрыдалась. Громко, отчаянно, с прерывистыми всхлипами. Валентина Трамповна тут же обняла её за плечи, начала гладить по голове и через Анастасиины волосы посмотрела на меня с такой ненавистью, что она казалась почти красивой — прозрачной, холодной, как идеально огранённый камень.
Я не стал ждать, пока они доплачут.
Встал, пошёл в спальню, открыл шкаф. Достал небольшой чемодан — тот самый, с которым ездил на выставки. Положил внутрь рубашку, джинсы, бельё на смену, зубную щётку, зарядку.
Анастасия появилась в дверях. Тушь снова расплылась по лицу.
— Ты уходишь?
— На пару дней. Переночую у Дениса. А вы пока подумайте.
— О чём нам думать?!
— О том, чего вы на самом деле хотите. Только честно. Без Мальдив.
Я застегнул чемодан, взял его за ручку и прошёл мимо неё. На секунду задержался. Она смотрела на меня снизу вверх — маленькая, заплаканная, в мятой футболке. В этот миг она и правда напоминала ребёнка, которого оставляют одного в детском саду.
И мне стало её жаль.
По-настоящему.
Но жалость — это ещё не любовь. А любовь — не пожизненная гарантия на терпение.
— Я вернусь, — сказал я. — Только не затем, чтобы продолжать как раньше. А чтобы поставить точку.
Квартира Дениса была маленькая, однокомнатная, в Фастове. Внутри пахло котом и жареным арахисом: Денис ел арахис почти каждую ночь и уверял, что так мозги работают быстрее. Он был программистом, поэтому думал много и часто.
Я сел на раскладушку. Она была прохладной и чуть пахла металлом. Денис молча поставил передо мной чай в свою кружку.