Теперь каждый день приносил ему странное, давно забытое чувство: он снова был при деле. Не просто таскал инструменты и крутил гайки, а занимался тем, что умел лучше всего. Вадим Андреевич ощущал себя нужным, полезным, почти молодым. В груди появлялась лёгкость, будто вместе с проводами, трубами и досками он заново собирал не только чужой дом, но и собственную веру в себя.
Марина, жена Дениса, держалась с ним ровно. Улыбалась, предлагала чашку чая, спрашивала, много ли ещё осталось, но в её вежливости чувствовалась прохлада. Иногда Вадим замечал в её взгляде что-то похожее на снисходительность, и это неприятно задевало. Однако он тут же одёргивал себя: невестка — не родная дочь, она и не обязана любить его всей душой. Главное, что сын позвал, доверил важное дело, ценит его труд. Остальное, думал он, со временем наладится.
Вечерами они обычно собирались у Дениса в квартире. Садились ужинать, обсуждали, что уже сделано и что ещё предстоит. Денис всё чаще напоминал, что медлить нельзя: холода близко, дом надо привести в порядок до зимы, иначе потом всё растянется надолго. Вадим кивал и на следующий день работал ещё упорнее. Хотя силы уже были не те. Спина ныла, руки к вечеру наливались тяжестью, а поясницу порой простреливало так, что он замирал на месте. Но жаловаться он не привык. Только украдкой, когда рядом никого не было, прижимал ладонь к больному месту и, передохнув пару минут, снова брался за инструмент.
Так минуло два месяца. Дом стало трудно узнать. Голые стены покрылись ровной штукатуркой, на полу легло покрытие, лестница заняла своё место, комнаты обрели форму и уют. Оставались уже последние работы: покраска, обои, расстановка мебели. Вадим Андреевич ходил по дому и с тихой гордостью рассматривал результат. Ещё немного, думал он, совсем чуть-чуть — и можно будет возвращаться домой, к Ирине.
Ирина звонила каждый вечер. Сначала спрашивала о работе, потом — не мёрзнет ли он, нормально ли питается, не болит ли спина. Вадим отвечал коротко, успокаивал её, говорил, что всё идёт как надо. Он не хотел тревожить жену и почти всегда первым заканчивал разговор, потому что впереди оставалось ещё много дел.
Но однажды всё рухнуло.
В то утро Вадим пришёл в дом, как обычно, очень рано. Воздух внутри был сыроватый, пустые комнаты гулко отзывались на каждый шаг. Он поднялся на второй этаж, собираясь доделать проводку в детской, и уже разложил инструмент, когда снизу донеслись голоса. Вадим невольно остановился. Говорили двое: Денис и какой-то мужчина, чей голос он не узнавал. Они старались говорить негромко, но в недостроенном доме звук разлетался по стенам, и каждое слово поднималось наверх почти без искажений.
— Ну что, как думаешь поступить? — спросил незнакомец.
— Не знаю, — после паузы ответил Денис. — Он ведь для нас столько сделал. Неловко как-то.
— Да брось ты, — отозвался тот. — Это твой дом и твоя жизнь. Работу сделал — пусть едет обратно. Рассчитаешься с ним, и вопрос закрыт.
— Рассчитаюсь? — в голосе Дениса мелькнула нервная усмешка. — Он не мастер по объявлению. Он мой отец. Как я ему деньги суну?
— Смотри сам, конечно. Но я бы на твоём месте не тянул. Старик своё отработал — пора и честь знать. Потом привыкнет, останется, и уже не выставишь.
Вадим словно прирос к полу. Лицо мгновенно похолодело, в ушах загудело, будто рядом включили мощный двигатель. Он сделал шаг назад и упёрся спиной в стену, боясь даже вздохнуть. Речь шла о нём. О нём — не как об отце, не как о близком человеке, а как о временном работнике, которого после выполненной работы надо аккуратно убрать с дороги. А незнакомец ещё и подталкивал Дениса, советовал не церемониться со «стариком».
К горлу подступила тошнота. Вадим медленно сполз по стене на пол и закрыл лицо ладонями. В голове билась одна и та же мысль: этого не может быть, он не так понял, это какая-то ошибка. Но слова звучали слишком ясно. Он слышал всё сам. И именно от этого боль становилась невыносимой.
Сколько он просидел так, Вадим потом не смог бы сказать. Может, несколько минут, а может, целый час. Внизу ещё какое-то время переговаривались, потом шаги удалились, хлопнула входная дверь, и дом снова погрузился в пустую тишину. Только тогда он, держась за стену, поднялся. Ноги плохо слушались, рот пересох, пальцы дрожали.
Он спустился вниз. В доме уже никого не было.
Ждать вечера Вадим не стал. Он вернулся в квартиру Дениса, молча собрал свои немногочисленные вещи, сложил инструменты, которые принадлежали ему, и достал листок бумаги. Рука не сразу подчинилась, но он всё же написал несколько строк: «Я всё слышал, Денис. Денег твоих мне не надо. Живи так, как считаешь нужным. Прощай». Записку он оставил на столе, рядом с ключами, после чего вышел и больше не оглянулся.
На вокзале он взял билет в плацкарт. Сел у окна и долго смотрел, как Киев с его огнями, шумом и бесконечной суетой медленно остаётся позади. За стеклом сгущалась темнота, редкие фонари мелькали и пропадали, а внутри у Вадима было пусто, холодно и грязно, будто по душе прошлись сапогами. Он думал, что, может быть, прожил жизнь неправильно. Что сын, ради которого они с Ириной экономили на себе, отказывались от отдыха, терпели трудности, вдруг оказался чужим. Что все его старания, все бессонные ночи, весь труд и любовь ничего не значили.
Когда поезд тронулся окончательно и ритмично застучали колёса, Вадим прислонился лбом к ледяному стеклу. И впервые за много лет не стал сдерживаться — слёзы сами покатились по лицу.
Домой он добрался глубокой ночью. С неба валил снег — крупный, тяжёлый, липкий. Хлопья оседали на плечах, на шапке, на старом чемодане, который Вадим крепко сжимал в руке. Ирине он не звонил и о возвращении не предупреждал. Просто шёл по знакомым улицам, вдыхал морозный воздух и пытался понять, как теперь жить с тем, что произошло.
Квартира встретила его темнотой и тишиной. Ирина спала, но хлопок двери сразу разбудил её. Через минуту она уже выбежала в прихожую — в ночной рубашке, испуганная, растрёпанная, с тревогой в глазах.
— Вадим? Ты почему вернулся? Я думала, ты ещё неделю там пробудешь… Что случилось?
Он ничего не ответил. Прошёл на кухню, сел на табурет прямо в куртке и уставился в одну точку. Ирина подошла следом, остановилась напротив, и в её взгляде было столько любви, страха и заботы, что Вадиму стало ещё тяжелее.
— Ничего, Ира, — наконец выговорил он глухо. — Всё в порядке. Просто я им больше не нужен. Своё отработал — и свободен.
Ирина побледнела и прижала ладони к щекам.
— Как это — не нужен? А Денис? Он же сам тебя позвал!
Вадим горько усмехнулся.
— Позвал. Только не потому, что соскучился по отцу. Ему дом надо было довести до ума. Вот отец и пригодился. А дальше — спасибо, до свидания. Ещё и денег хотел дать, как постороннему мастеру.
Ирина опустилась на стул напротив. Лицо у неё стало совсем белым.
— Нет… Денис не мог так поступить. Он хороший. Он просто…
— Хороший? — Вадим резко поднял голову. — Я своими ушами слышал, как он с каким-то приятелем обсуждал, как бы меня поскорее спровадить. Не отца — шабашника. Отработал старик, значит, пора убрать.
— Господи… — прошептала Ирина.
Они долго сидели на кухне, почти до рассвета. Вспоминали, как растили сына, как старались дать ему всё, чего сами не имели, как радовались каждому его успеху и верили, что вырастили доброго, благодарного человека. А теперь получалось, будто вся эта вера треснула в один миг.
Утром позвонил Денис. По его голосу сразу стало понятно: он встревожен и напуган.