Артёму исполнилось тринадцать, когда умерла мама.
Это не была долгая, мучительная болезнь, к которой хоть как-то успевают подготовиться. Всё оборвалось в один день — инсульт. Утром она ещё стояла у плиты и мешала кашу, а после обеда её уже увозили. Случившееся казалось невозможным, глупым, жестоким, будто кто-то одним движением выдернул провод из розетки — и в доме сразу погас свет.
Артём был на уроках, когда за ним пришла соседка. Лицо у неё было мокрое от слёз, пальцы дрожали так, что она не могла застегнуть пуговицу на пальто.
— Артём… ты домой иди. Маме плохо, — только и сказала она.
Пока они почти бежали к дому, он упрямо повторял про себя: «Она выкарабкается. Обязательно. Просто стало плохо, сейчас врачи помогут». Но возле подъезда уже стояла скорая, а фельдшер курил чуть в стороне и не смотрел мальчику в глаза.
Отец к тому времени уже около года жил на заработках в другой области, работал вахтами. Связаться с ним смогли только спустя сутки. Эти сутки Артём потом помнил до мельчайших подробностей: кухню, тишину, соседку Галину рядом и кастрюлю с пригоревшей кашей, которую мама так и не успела снять с плиты.
Егор всё это время был рядом. Он сидел на стуле, раскачивался и протяжно мычал. Он не понимал, что именно произошло, но чувствовал беду всем телом. От тревоги раскачивался всё сильнее, а иногда издавал резкий высокий звук. Так он всегда реагировал на страх. Галина пыталась его успокоить, но Егор не подпускал её к себе: любые чужие прикосновения причиняли ему почти физическую боль.
Отец приехал на похороны в чужом, плохо сидящем костюме. Пиджак топорщился на спине, рукава были коротковаты. У гроба он стоял молча. Артём ждал, что взрослый мужчина сейчас скажет что-то главное, объяснит, как им всем жить дальше, возьмёт всё на себя. Но отец лишь протянул ему конверт с мятыми купюрами — примерно двадцать тысяч гривен — и негромко произнёс:
— Держись, сынок. Через месяц вернусь. Доработаю смену — и всё. Квартира ваша, живите здесь.
Артём кивнул. Но уже тогда, в ту самую минуту, он понял: отец не приедет. Понял по тому, как тот отводил взгляд, как нервно поправлял воротник, как поспешно уехал на вокзал и даже не остался на поминки. Мама не раз говорила: «Ваш отец не злой. Просто слабый. Он не умеет быть рядом, когда трудно». Похоже, она знала его лучше всех.
Кроме того, у Артёма был Егор. Младший брат, пятилетний мальчик с аутизмом. Диагноз поставили давно: мама заметила, что сын не откликается на имя, избегает взгляда, не тянется к другим детям, а может часами сидеть в углу, перебирая шнурки. Врачи говорили осторожно и расплывчато: задержка психоречевого развития, аутистические проявления.
Но мама и без медицинских формулировок понимала: Егор живёт иначе. У него был свой закрытый мир. Он почти не говорил — только мычал, иногда выкрикивал отдельные звуки. Пугался шума: пылесоса, дрели, раскатов грома. Не терпел, когда к нему прикасались посторонние. Мог долго раскачиваться на стуле, уставившись в одну точку, и именно так удерживал себя, когда внешний мир становился слишком громким и непонятным. Мама занималась с ним каждый день: карточки PECS, занятия с логопедом по видеосвязи, простые развивающие игры, специальный массаж. После её смерти весь этот хрупкий порядок рассыпался.
Артём остался с братом в двухкомнатной квартире на четвёртом этаже. Окна выходили во двор. Родни почти не было: только тётка в другом городе, но у неё самой трое детей, да и Егора она откровенно боялась. Не из злобы — просто не знала, как с ним обращаться. Как-то, ещё при маме, она попыталась взять мальчика на руки, а Егор закричал и вцепился ей ногтями в лицо. С тех пор она держалась от него подальше.
Артём её не осуждал. Он и сам порой пугался, когда у Егора начиналась истерика и тот бился головой об пол. Но мальчик уже знал, что нужно делать: сесть рядом, не хватать, не трогать, не кричать. Просто ждать, пока буря стихнет. Потом тихо заговорить, предложить любимый шнурок или кусочек ткани. Егор любил проводить пальцами по рельефным поверхностям — это его успокаивало.
Первые недели после похорон стали самыми тяжёлыми. Егор никак не мог понять, куда исчезла мама. Он заходил в её комнату, трогал вещи: халат, перекинутый через спинку стула, расчёску с застрявшими волосами, книгу на тумбочке, потрёпанный томик Агаты Кристи. Он мычал и ждал. А потом садился на пол и начинал мерно раскачиваться, выводя на одной ноте тихое «м-м-м-м». Так он пытался унять себя.
Артём садился рядом и тоже начинал качаться. Они двигались в одном ритме, словно два маятника. В такие минуты он ощущал между ними странную, болезненную близость. Ему казалось, что они — две маленькие планеты, удерживающие друг друга невидимым притяжением. Если одна сорвётся и исчезнет, вторую тут же унесёт в чёрную пустоту.
Деньги, которые оставил отец, закончились быстро. Двадцать тысяч гривен сначала казались большой суммой, но они таяли, как мартовский снег. Артём купил продукты, оплатил коммуналку за три месяца вперёд, взял Егору подгузники. Брат всё ещё не пользовался туалетом: он просто не понимал, что от него требуется. Запас кончался, а оформить пособие по потере кормильца сразу не получилось.
Нужны были бумаги: свидетельство о смерти, справка о составе семьи, подтверждение регистрации места проживания, копии документов, идентификационный код. Артём, тринадцатилетний подросток, даже не знал, где находится управление соцзащиты. Он стоял в коридорах с толстой папкой, выслушивал отказы: не та форма, не хватает подписи, приходите с законным представителем. А законного представителя рядом не было.
Выручила Галина — та самая соседка, которая первой узнала о беде. Ей было шестьдесят восемь. Жила она одна, ноги болели от ревматизма, ходила с палочкой, но всё равно каждый день спускалась к ним на четвёртый этаж, чтобы проверить, как держатся Артём и Егор. Именно она однажды собралась, взяла мальчика под руку и пошла с ним в соцзащиту, где им предстояло добиться хотя бы того, что полагалось детям по закону.