В кабинете Галина уселась напротив сотрудницы — полной женщины с тугой химией на голове — и спокойно, но так, что спорить не хотелось, произнесла:
— Я сейчас за них отвечаю. Временный попечитель. Оформляйте детские выплаты. А если откажете — я дойду до прокуратуры.
Женщина за столом тяжело выдохнула, перевела взгляд на Артёма и неожиданно перестала быть такой холодной. Может, в этот миг она вспомнила собственных детей. А может, у неё просто не осталось сил снова отбиваться от чужой беды.
Выплаты всё-таки назначили. Получалось примерно по две тысячи четыреста гривен на ребёнка — около четырёх тысяч восьмисот на двоих. Не такие деньги, чтобы вздохнуть свободно, но если считать каждую копейку, протянуть было можно. Только Егору требовалось гораздо больше обычного. Подгузники уже нужны были не детские, а большого размера, и стоили они ощутимо дороже. С едой тоже всё было сложно: Егор выбирал продукты по одному ему понятным правилам, не притрагивался ни к чему красному, не терпел комочков в каше, а от некоторых блюд у него начинались срывы. Артём варил гречку, делал макароны, покупал только мягкий однородный творог, без крупинок. Овощи приходилось тщательно перетирать до состояния пюре, потому что любые кусочки Егор тут же выплёвывал. Всему этому когда-то научила мама, и Артём держал в голове каждую мелочь, будто записанную наизусть инструкцию.
После восьмого класса он оставил школу. Не из упрямства и не потому, что не хотел учиться, — просто иначе уже не получалось. Занятия начинались в восемь утра, а до этого надо было поднять Егора, накормить, переодеть, сводить в туалет и дать ему спокойно «войти» в день. Егор просыпался медленно: ему были нужны тишина, привычный порядок действий и минимум полтора часа без резких перемен. Потом Артём уходил на уроки, сидел за партой и почти ничего не воспринимал. Учитель что-то объяснял у доски, одноклассники шептались, а он думал только о том, как там Егор один дома.
После звонка он мчался обратно так, словно за ним гнались. Проверял, всё ли на месте, не испугался ли брат, не сделал ли себе больно. Однажды Артём ненадолго выбежал в магазин за молоком. Вернулся — и увидел Егора в углу комнаты: тот сидел, дрожал всем телом, а руки были в крови. Он разбил тарелку и пытался подобрать осколки, не понимая, что режет пальцы. Артём промывал ему ранки, заматывал бинтом тонкие пальцы и сам плакал, повторяя сквозь слёзы:
— Прости, Егорка… Прости меня. Я больше тебя не оставлю.
С того дня школа исчезла из его жизни окончательно. Остался только Егор.
Подработку Артём нашёл на автомойке. Дядя Сергей, хозяин, держал небольшую мойку на окраине города: два бокса, скользкая грязноватая плитка, вечная сырость под ногами. Он знал их историю, помнил Дарью — она раньше заезжала к нему помыть свою старую «Таврию». Когда Артём пришёл проситься на работу — худющий, с острыми ключицами, в выцветшей футболке, — дядя Сергей долго чесал затылок, потом махнул рукой:
— Ладно, малой, оставайся. Только если кто спросит — скажешь, что практику проходишь. Понял?
Артём молча кивнул. Егора он стал брать с собой и оставлять в подсобке.
Работа казалась простой только со стороны. Нужно было намывать кузова, вычищать салоны, вытряхивать и драить коврики, натирать панели до блеска. Руки постоянно были в химии, кожа лопалась до крови, а зимой пальцы немели от холода. Зато деньги давали без задержек — примерно сто двадцать гривен за день, иногда ещё оставляли немного чаевых. Вместе с пособием этого хватало, если жить очень аккуратно. Дома Артём выкладывал на стол мятые купюры и раскладывал их по назначению: это на продукты, это за коммунальные, это отложить на случай, если Егор заболеет.
А с болезнями всё было особенно страшно. Как-то Егор подхватил ротавирус: температура почти сорок, рвота, понос, слабость. Артём не спал несколько ночей подряд, протирал его влажной тканью, поил регидроном с ложечки, менял простыни и одежду. Врача он вызвать не решался. Боялся, что начнут спрашивать, где взрослые, почему мальчики одни, не передадут ли всё в службу опеки. Поэтому лечил сам — как умел, по памяти и по внутреннему чутью. На этот раз им повезло: Егор выкарабкался.
Бывали дни, о которых Артём потом вспоминал с жгучим стыдом. Однажды деньги закончились совсем: выплаты задержали, а на мойке из-за сильных морозов почти не было машин. Тогда он пошёл на рынок и встал у входа, протянув ладонь. Уши горели, в горле стоял тугой ком, будто он вот-вот задохнётся. Люди отворачивались, проходили мимо, кто-то бросал мелкие монеты. Женщина, торговавшая соленьями, вынесла ему банку огурцов и буханку хлеба.
— Держи, сынок, — сказала она негромко. — Знаю я, как сиротам бывает. Не сдавайтесь.
Артём взял этот хлеб, эти огурцы и запомнил её лицо навсегда. Тогда же он дал себе обещание: если когда-нибудь выберется, обязательно поможет кому-то так же — без лишних вопросов, просто потому что человеку плохо.
Однажды на мойку заехал дорогой чёрный «Лексус» с сияющим кузовом и кожаным салоном. Из машины вышел мужчина лет сорока — ухоженный, уверенный, в дорогой одежде, с телефоном в руке. Пока Артём оттирал капот, тот стоял рядом и говорил по громкой связи. Судя по разговору, на другом конце была жена или бывшая жена.
— Да понимаю я, что сын особенный, — раздражённо говорил мужчина. — Но я не могу всё бросить! У меня бизнес, встречи, контракты. Наймите ещё одного тьютора, в чём проблема? Что значит — ему нужен отец? Я деньги даю, разве этого мало? Послушай, я уже устал от этих обвинений. Я пашу как проклятый, чтобы у него было всё: врачи, реабилитация, логопеды, лучшие специалисты. И после этого ты говоришь, что я плохой отец? Ну знаешь…
Артём молча водил губкой по кузову и слушал. Мысли метались одна за другой. У этого человека были деньги, связи, возможность оплатить кого угодно. Он мог найти лучших врачей, лучших педагогов, лучшие центры. Но не мог сделать самого простого — быть рядом. А у Артёма не было почти ничего: ни нормальной работы, ни образования, ни запаса на будущее. Зато он каждый день был возле Егора. И вдруг понял это с такой ясностью, будто внутри щёлкнул выключатель: главное не всегда в деньгах и возможностях. Иногда самое важное — просто остаться рядом, когда другому страшно. Держать за руку. Дышать в одном ритме. Качаться вместе, если иначе нельзя.
Когда «Лексус» уехал, оставив двести гривен чаевых, Артём зашёл в подсобку и долго смотрел на Егора. Тот сидел на старом диванчике и перебирал в пальцах тряпочку, полностью погружённый в своё тихое занятие. Артём думал о том мужчине, о его сыне — может быть, похожем на Егора, а может, совсем другом, но тоже особенном. И ему стало больно не за Егора. Ему стало жалко того ребёнка, у которого, кажется, было всё, кроме папы рядом.
Годы шли. Артём вытянулся, окреп, перестал быть похожим на испуганного худого подростка. С автомойки он перебрался в шиномонтаж — всё к тому же дяде Сергею, который со временем расширил дело. Работа там была ещё грязнее: покрышки, домкраты, гайковёрты, тяжёлые колёса и чёрная резиновая пыль на руках. Зато платили заметно лучше. Артём научился бортировать резину, балансировать колёса, быстро находить проколы и чинить их без лишних разговоров. Трудился он тихо и сосредоточенно.