— Она уже наверняка отправила приглашения всем, кому только можно, Дмитрий. Ты же знаешь Светлану Андреевну. Для нее отказ будет не просто отказом, а ударом по самолюбию. Она сразу начнет говорить, что мы не уважаем ее старания, что я отдаляю тебя от родных, что я… — Ольга осеклась, потому что понимала: список обвинений, которые могла бы выдать свекровь, не закончился бы и к ночи.
Дмитрий молча взял со стола телефон и вышел из кухни в гостиную. Ольга осталась возле плиты, не двигаясь, и невольно стала прислушиваться к приглушенным звукам за стеной.
Она различила, как он нажимает на экран, как несколько секунд тянется ожидание, а потом зазвучал его голос — сначала ровный, мягкий, почти примирительный.
— Мам, привет. Слушай, я тут только что узнал… Да, уже знаю. Ольга показала. Мам, ситуация правда неловкая, но мы с Ольгой на субботу уже все распланировали. Да, она хотела устроить сюрприз… Нет, мы понятия не имели… Мам, но ты ведь могла хотя бы заранее сказать…
С каждой фразой Дмитрий говорил все тише. Ольга отлично представляла, что сейчас происходит на другом конце провода.
Светлана Андреевна никогда не умела разговаривать вполголоса. Ее густой, уверенный голос даже через телефон будто разрастался и занимал все пространство вокруг. Она не срывалась на крик — в этом не было необходимости. Она говорила с нажимом, с драматической обидой, с такой непоколебимой убежденностью в собственной правоте, что любые доводы мгновенно превращались в пыль.
Минут через десять Дмитрий снова появился на кухне. Вид у него был такой, словно за эти несколько минут он успел не просто устать, а постареть.
— Она ничего отменять не будет, — глухо произнес он, опускаясь на стул и закрывая лицо ладонями. — Сказала, что это позор. Что банкет уже оплачен, торт заказан у кондитера, к которому запись на месяц вперед. Еще сказала: если мы не придем, она всем расскажет, какая у нее неблагодарная семья. И что… — он на секунду замолчал, будто ему было трудно произнести следующую фразу, — что главным яблоком раздора между мной и ней стала ты.
Эти слова ударили Ольгу почти физически. Она побледнела, но не отступила.
— Значит, теперь я у вас яблоко раздора? — медленно переспросила она ледяным голосом. — Потому что хочу провести выходные с собственным мужем так, как мы оба хотели? А не по сценарию твоей мамы, которая даже не сочла нужным спросить наше мнение?
— Оль, я не это имел в виду, — устало ответил Дмитрий. — Это ее слова. Я пытался объяснить, но ты же знаешь маму…
— Знаю, — Ольга коротко кивнула. — Светлана Андреевна, конечно, женщина замечательная. Но уважать чужие границы она не умеет совсем. И что теперь? Мы снова сделаем так, как удобно ей? В очередной раз?
В ее голосе прозвучала не только злость, но и накопившаяся за долгие годы усталость. За пятнадцать лет их брака подобное случалось далеко не впервые. Светлана Андреевна слишком часто принимала решения за них, даже не замечая, что вторгается в чужую жизнь.
То она «помогала» им с ремонтом в съемной квартире и привезла какой-то чудовищный гарнитур «в стиле прованс», от одного вида которого у Ольги внутри все сжималось.
То настаивала, чтобы внучку назвали не Дарьей, как мечтали родители, а Алиной — в честь ее собственной бабушки. Дмитрий тогда встал на сторону матери, лишь бы не раздувать конфликт, и Ольга уступила.
А бывало, Светлана Андреевна приезжала без предупреждения с ночевкой и фактически выселяла невестку из ее же спальни на диван, потому что «у нее радикулит, а на раскладушке она спать не может».
И каждый раз Дмитрий просил одно и то же: «Потерпи. Она ведь мама. Она не со зла. Пожалуйста, не ругайся с ней».
— Ольга, давай сейчас не будем продолжать, — Дмитрий поднял на нее измученный взгляд. — Я вымотался. Ты тоже. Может, правда не надо начинать войну? Сходим туда, посидим пару часов, изобразим радость, а потом уедем. В воскресенье выберемся на природу.
— В воскресенье у Алины подготовка к контрольной по математике. Репетитор приходит в двенадцать. Ты забыл? — Ольга почувствовала, как внутри поднимается тяжелая, глухая злость. И злилась она уже не столько на свекровь, сколько на эту бесконечную готовность Дмитрия уступать. — То есть мы должны пожертвовать своими планами, своими деньгами и своим спокойствием только ради того, чтобы твоя мама снова почувствовала себя главной?
— А что ты хочешь от меня услышать? — Дмитрий резко отодвинул стул и поднялся. Его терпение тоже начинало трещать. — Чтобы я позвонил ей и сказал: «Мама, ты все испортила, забирай свой сюрприз и оставь нас в покое»? У нас, между прочим, одна семья. И мне совсем не хочется, чтобы между вами началась открытая вражда!
— Я с ней не воюю! — Ольга не выдержала и повысила голос.
На кухне сразу повисла тяжелая, плотная тишина. Она заставила себя замолчать, потому что боялась сказать что-то такое, о чем потом пожалеет.
— Я просто хочу, чтобы решения о нашей жизни принимали мы сами, — уже тише произнесла она. — Это нормально, Дмитрий. Это и называется взрослой жизнью.
— То есть, по-твоему, я маменькин сынок? — он резко повернулся к ней, и в глазах у него вспыхнула обида.
— Я этого не сказала, — тихо ответила Ольга, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Но я вижу другое: ты боишься расстроить ее сильнее, чем боишься причинить боль мне.
Разговор так ни к чему и не привел. Дмитрий ушел в душ, а Ольга осталась одна на кухне.
Ужин давно остыл, и есть уже не хотелось никому. Она на автомате убрала продукты в холодильник, вымыла тарелки, протерла стол, а потом еще долго сидела неподвижно, глядя в темное оконное стекло.
Мысли крутились тяжелые, одна мрачнее другой. Она любила Дмитрия, обожала их дочь, дорожила тем домом, который они сумели создать вместе, несмотря на усталость, бытовые трудности и вечную нехватку времени. Между ними было много хорошего — тепло, привычная нежность, взаимная поддержка.
Но в их семейной жизни существовала трещина, которую Ольга никак не могла закрыть. И имя этой трещине было — Светлана Андреевна.
На следующее утро, отвезя Алину в школу, Ольга поехала не на работу. Отгул она оформила заранее. Вместо офиса она направилась к свекрови.
Светлана Андреевна жила в старом, но престижном районе, в добротном доме, который сразу выдавали высокие потолки.