— Дмитрий, ответь мне откровенно: твоя мама в юности случайно не проходила практику в отделе приватизации или хотя бы в фирме «Удачный переезд»? — Ольга осторожно опустила на стол ипотечную квитанцию. В этом месяце бумажка почему-то пахла не только свежей печатью, но и полной безнадегой.
Дмитрий, который с сосредоточенным видом гонял вилкой жареную картошку по тарелке, головы не поднял. За годы брака он освоил особый способ выживания: растворяться на фоне кухонного гарнитура. Сидишь тихо, не шевелишься — и, возможно, буря пронесется мимо, зацепив разве что микроволновку.
— А что случилось? — пробурчал он, старательно избегая ее взгляда. — Мама ведь просто переживает за наше материальное положение. Ты же знаешь, она всегда за разумное распоряжение ресурсами.
Ольга коротко усмехнулась. В исполнении Татьяны Сергеевны «разумное распоряжение» обычно означало следующее: все, что лежит без присмотра, должно перейти ее сыну, а все, что лежит слишком хорошо, следует немедленно продать, чтобы закрыть его финансовые хвосты.
Конец апреля оказался на редкость обманчивым. За окном распускалась верба, солнечный свет щедро заливал их трехкомнатную квартиру, за которую еще нужно было платить ипотеку, а в сумке у Ольги лежал подарок к сорокапятилетию — ключи от родительской двухкомнатной квартиры на набережной.
Андрей Павлович и Светлана Игоревна шли к этому подарку, кажется, с того самого дня, как Ольга впервые надела школьный ранец. Они экономили на всем: отец доводил старые ботинки ремонтом до состояния музейного раритета, а мать знала не меньше сорока способов приготовить минтай так, чтобы при хорошем воображении он напоминал осетрину.
И вот наконец все состоялось. Бумаги подписаны, дарственная оформлена, ключи в руках. Ольга ощущала себя человеком, который вдруг обнаружил на антресолях настоящий скафандр: вещь бесспорно дорогая и важная, но как с ней теперь жить в обычной земной реальности — пока непонятно.
— Сегодня утром твоя мама привела в мою новую квартиру риелтора, — тихо, почти ласково произнесла Ольга. — Пока я была на работе. Дверь она открыла ключом, который заранее выпросила у моей мамы «на всякий случай», якобы чтобы поливать фикус. Только есть маленькая деталь: никакого фикуса у мамы нет. Там стоит кактус, который не пил воды с прошлого Рождества и выглядит счастливее нас всех.
Дмитрий поперхнулся картошкой.
— В смысле привела? Для чего?
— Для того, дорогой мой, что Татьяна Сергеевна уже все подсчитала, — Ольга поднялась и принялась протирать и без того идеально чистую столешницу. — Зачем, цитирую, мне «личная недвижимость», если у нас еще два года ипотечных платежей? По ее мнению, квартиру надо срочно продать, закрыть наш долг, а на остаток купить ей домик где-нибудь в деревне. У нее, видите ли, давление и внезапная тяга к земле.
— Ну… если говорить только об ипотеке, в чем-то она не совсем неправа, — осторожно подал голос Дмитрий. — Нам ведь правда тяжело.
Ольга посмотрела на него так, как смотрят на человека, который с серьезным лицом доказывает, что Земля плоская и держится на трех китах, причем один из китов — его мама.
— Тяжело — это когда в семейный бюджет пытаются засунуть то, что туда физически не помещается. А эта квартира — подарок моих родителей. Мне. Лично мне. Ты вообще различаешь слова «наше» и «мое»?
Именно в этот момент входная дверь предательски скрипнула, и из прихожей донесся бодрый голос Татьяны Сергеевны. В чужие квартиры она входила так, будто руководила парадом на Майдане Незалежности: уверенно, громко и с легким налетом величия.
— Олечка, деточка, ты уже вернулась? — свекровь возникла на пороге кухни. На ней был синий плащ и такое решительное выражение лица, что даже несуществующий фикус, появись он здесь, немедленно бы завял. — Я как раз зашла обсудить подробности. Сегодня посмотрела эту вашу каморку на набережной. Планировка, конечно, ужасная: коридор узкий, будто в бронетранспортере. Зато вид на реку сразу добавляет к цене тысяч пятьсот. Я уже даже покупателя присмотрела! Солидный мужчина, вдовец, ему нужна тишина.
— Татьяна Сергеевна, — Ольга медленно выдохнула, мысленно досчитала до десяти и почему-то вспомнила фильм «Любовь и голуби», где люди хотя бы ругались проще и честнее. — Эта «каморка», как вы выразились, стоит дороже нашей трехкомнатной квартиры. И продавать я ее не намерена.
Свекровь аккуратно поставила сумочку на стул, устроилась за столом и по-хозяйски отодвинула сахарницу, словно уже давно имела право распоряжаться здесь мебелью, людьми и чужими квадратными метрами.
— Не надо быть такой себялюбивой, Ольга. У вас дети на подходе ко взрослой жизни. Виктории уже двадцать, скоро замуж соберется. Дарье семнадцать, ей поступать нужно. А вы сидите в этой банковской кабале и делаете вид, что все нормально. Продадим двушку, погасим ипотеку — и заживете свободно. Я все расписала. Нам с отцом Дмитрия многого не требуется: небольшой домик в пригороде, соток шесть земли, свои огурчики. Все же ради семьи!
— Ради семьи или ради вашего огородного зуда? — Ольга скрестила руки на груди. — Мои родители тридцать лет откладывали на эту квартиру. Папа здоровье на работе оставлял, мама на двух местах крутилась. Они подарили ее мне, чтобы у меня была надежная опора. А вы предлагаете пустить все это на ваши грядки с огурцами?
— Мам, — наконец вмешался Дмитрий, — Ольга права. Это ее имущество.
Татьяна Сергеевна посмотрела на сына с таким глубоким разочарованием, будто он только что признался, что до сих пор не умеет завязывать шнурки.
— Имущество, наследство… Не надо умничать. Наследство бывает, когда человек умер. А здесь подарок от живых родителей. Ольга, ты пойми, — начала она назидательно, явно собираясь объяснить, как именно семье следует распоряжаться чужой собственностью.