почти до двух ночи. Потом, когда понадобилось забрать мебель из квартиры родителей Андрея, угадайте, кто снова оказался за рулём и с грузчиками? Разумеется, я. И ни тогда, ни в другие разы я не выставлял счёт. Даже за бензин ни слова не говорил.
А здесь всего лишь завтрак. И дело было совсем не в цене. Вокзальное кафе — пять нормальных порций: Марине, Андрею и троим детям. Сок, каша, омлет или яичница, какие-нибудь круассаны. Ну вышло бы, наверное, гривен полторы тысячи, может, чуть больше. Не разорился бы я от этого, конечно. Только вопрос ведь был не в кошельке.
Главное — она даже не сделала вид, что собирается оплатить своё. Для неё это выглядело само собой разумеющимся: раз я брат, значит, обязан ещё и накормить. Моя помощь в её голове уже давно перестала быть добрым жестом. Она превратилась в долг, который можно просто брать, не спрашивая. А за долг, как известно, не благодарят. Его получают и идут дальше.
Я ехал и снова прокручивал в голове её слова: «Мы же семья». Семья — это когда тебе звонят и говорят: «Дмитрий, спасибо тебе огромное, ты нас выручил. Давай я хотя бы за бензин переведу». А не когда человек ещё не успел сказать спасибо за сделанное, но уже протягивает руку за следующим.
До дома я добрался где-то в начале восьмого. Лечь бы и уснуть, но сна не было, хотя тело уже откровенно просило отдыха. Я опять поставил чайник, вытащил из холодильника сыр, нарезал хлеб и сделал себе обычный человеческий завтрак. Потом сел возле окна и стал смотреть во двор. Светлана Андреевна, соседка с третьего этажа, водила на поводке свою таксу. Дворник лениво сметал мусор с тротуара. Утро было самым обычным, будто ничего и не произошло.
Я пытался представить, чем сейчас занята Марина. Наверное, сидит в купе, достаёт контейнеры, раскладывает бутерброды по салфеткам. И наверняка уже успела пожаловаться Андрею, какой я чёрствый и принципиальный. Андрей, если судить по его характеру, вслух ничего не скажет. Промолчит, как обычно, но выводы сделает свои. Он вообще редко вмешивается в наши с сестрой разговоры, только я пару раз ловил его взгляд, когда Марина начинала что-то требовать. Такой усталый взгляд. Не одобряет, но спорить тоже не решается.
Телефон коротко звякнул. Я посмотрел на экран — сообщение от сестры. Ну вот, подумал я, сейчас начнётся.
Открыл.
«Дмитрий, ты вообще понимаешь, как это со стороны выглядело? Дети это запомнят. Спасибо, выручил. Мы уже в поезде. Приятного тебе аппетита в одиночку».
Я прочитал сообщение дважды. Дети запомнят. Что именно они должны запомнить? Что дядя Дмитрий поднялся в четыре утра и отвёз их на вокзал? Или то, что дядя Дмитрий не оплатил им кашу в вокзальном кафе? Если второе — значит, кто-то уже очень постарался правильно им это объяснить.
Отвечать я не стал. Просто убрал телефон, допил остывающий чай и пошёл в душ.
Весь оставшийся день внутри было неприятно и вязко. Не то чтобы я мучился из-за ссоры. Скорее меня не отпускала другая мысль: когда именно всё сместилось? В какой момент обычная помощь стала восприниматься как услуга, которую с меня можно требовать? И где проходит та граница, за которой надо остановиться, чтобы потом не чувствовать себя использованным?
Я заранее представлял реакцию матери. Как только она всё узнает, обязательно скажет: «Дмитрий, ну что тебе стоило их угостить? Они же родные, это же твои племянники». Я прямо слышал её интонацию. У неё на все такие ситуации один ответ: «Уступи, ты же старший». Только мне уже сорок три, и старше я разве что по документам. А уступать бесконечно я устал.
Вечером я поехал на смену. Работа начиналась в восемь, и я даже мысленно поблагодарил свой график. Двенадцать часов среди холодильных камер, компрессоров, датчиков, заявок и ремонтов — это как раз то, что нужно, когда не хочется вариться в семейных обидах. Я быстро вошёл в привычный ритм: обход, сверка параметров, замена фильтра на третьей камере, потом заявка от кладовщика — пятый блок плохо держит температуру. Я залез в автоматику, проверил контроллер, прозвонил цепи. Руки занимались знакомым делом, и голове стало легче.
Но во время перерыва я всё равно достал телефон. Марина уже выложила фотографию из поезда: дети машут в окно, на столике лежат бутерброды, рядом стаканы с чаем в подстаканниках. Подпись: «Дорога к морю началась!» Под фото — лайки от её подруг, родственников, комментарии: «Счастливого пути!», «Какие хорошенькие!» Я лайк не поставил. Не назло. Просто не захотелось.
На следующий день позвонила мать. Я как раз вернулся после смены, провалился в сон, и её звонок меня выдернул.
— Дмитрий, ты что там устроил?
— Мам, привет. Что именно я устроил?
— Марина мне звонила, вся в слезах. Говорит, ты при детях начал её обвинять, будто она от тебя слишком многого требует, а потом оставил их на вокзале голодными.
Я сел на кровати и провёл ладонью по лицу. Ну конечно. История уже прошла редактуру.
— Мам, выслушай сначала меня. Я встал в четыре утра, приехал, довёз их до вокзала. Семь чемоданов загрузил, потом выгрузил. После этого Марина попросила, чтобы я пошёл с ними в кафе и оплатил завтрак всем. Я отказался. Я её ни в чём не обвинял — это она начала меня упрекать. И никого я не бросал. Они спокойно пошли на поезд.
— Дим, ну она же твоя сестра. Дети были голодные.
— У них были бутерброды. И деньги у них тоже были, раз они едут на море на две недели. Неужели на кафе не нашлось бы?
Мать на несколько секунд замолчала.
— Она сказала, ты мог бы просто угостить. По-родственному.
— По-родственному — это когда везут бесплатно, да?