На нём был распечатанный скрин переписки с Маргаритой. Дмитрий уставился в бумагу, и лицо у него сразу вытянулось. Улыбка исчезла не мгновенно — будто медленно стекла, как размокшая краска.
Я молча положила рядом второй лист. Там были сообщения Светланы. После этого улыбаться ему уже было нечем.
Следом я выложила заявление о разводе.
— Ирина… ты что? — спросил он почти беззвучно. — Подожди. Давай спокойно. Давай обсудим. Не надо так.
— Мы как раз обсуждаем.
— Да нет же… Ты не можешь просто взять и вот так! Двадцать шесть лет вместе!
— Именно. Двадцать шесть, — ровно сказала я. — И последние три года ты делил свою жизнь между тремя адресами. Две «командировки» каждый месяц — это двадцать четыре поездки за год. За три года — семьдесят две. Каждый раз по шесть-восемь тысяч гривен: ужины, цветы, подарки. Только не для меня.
Он открыл рот, но ни слова не нашёл. Потом сомкнул губы.
— Всё не так, как тебе кажется.
Я сняла очки, спокойно протёрла стёкла салфеткой, снова надела.
— Дмитрий, я прочитала больше трёх сотен сообщений. Видела переводы. Сложила суммы. Уже была у юриста. Квартира моя: мамино наследство, оформленное ещё до брака. Мне не нужны объяснения. Мне нужна твоя подпись.
Он резко вскочил. Стул с грохотом отлетел назад и ударился о стену, на столе тонко звякнула вилка.
— Значит, ты всё заранее придумала! Специально выжидала! Всё рассчитала!
— Я ждала двадцать шесть лет. Просто последние три — уже с доказательствами.
— Ты лазила в моём телефоне!
— Ты сам каждый вечер клал его экраном вниз на кухонный стол. Три года подряд.
Он шагнул ко мне, но тут же остановился. Руки бессильно опустились вдоль тела.
— Ладно, — выдохнул он. — Допустим, я виноват. Допустим. Но зачем это всё? Юрист, бумаги… Мы же взрослые люди. Можно было нормально поговорить.
— А пастила из Полтавы — это тоже было «нормально поговорить»?
Он растерянно моргнул.
— Какая ещё пастила?
— Та самая, которую ты якобы привёз из командировки в апреле. Только заказ был сделан на маркетплейсе, а доставку оформили на твой рабочий адрес. В Полтаву ты тогда даже не ездил.
Вот тут его лицо изменилось по-настоящему. Он не побледнел — скорее как будто сдулся, осел, потерял форму. В этот момент до него дошло: я знаю не часть, не случайный обрывок, а гораздо больше, чем он предполагал.
— Ирина, — произнёс он совсем тихо. — Я всё исправлю. Честно. Только дай мне немного времени.
— Время у тебя было. Три года.
Он стоял посреди кухни — большой, сутулый, в домашних штанах и футболке с пятном от соуса на животе. И на короткое мгновение мне стало его жаль. Совсем ненадолго. Потому что сразу за этой жалостью поднялось всё остальное: его рубашки, контейнеры с едой, бесконечное «Ира, погладь», «Ира, купи», «Ира, где мои ключи» — и букет за пятьсот гривен на двадцатипятилетие нашей свадьбы. Даже тогда он не посчитал нужным постараться.
Дмитрий схватил куртку с вешалки. Уже у двери обернулся. Лицо у него налилось красным, на виске дёргалась жилка.
— Ты ещё пожалеешь.
— Вряд ли.
Дверь хлопнула так, что дрогнули стены. С полки в прихожей сорвалась деревянная сова — подарок от учеников ко Дню учителя. Я подняла её с пола и поставила обратно.
И внезапно наступила тишина.
Такая глубокая, что я впервые отчётливо услышала часы в прихожей. Мамины, с маятником. Они висели в этой квартире тридцать лет и всё это время тикали, но только теперь, оставшись одна в коридоре, я различила каждый удар.
Тик.
Тик.
Тик.
Словно квартира вместе со мной наконец выдохнула.
Я вернулась на кухню, сложила все бумаги в папку, папку убрала в шкаф. Картошка с грибами уже остыла. Дмитрий к ужину так и не притронулся. Я села, взяла его вилку и спокойно поела.
Потом помыла тарелки. Вытерла стол. Поставила чайник. Достала из шкафа чашку — одну. Не две, как это было каждый вечер двадцать шесть лет подряд.
Чай был самый обычный, из той же жёлтой пачки. Но пилcя он почему-то иначе. Или мне просто так показалось.
Я сидела за столом, держала чашку обеими руками и думала, как странно всё устроено: ни слёз, ни дрожи, ни острой боли. Только тишина, горячий чай и ясное чувство, что впервые за три месяца мне больше не нужно притворяться.
С тех пор прошло два месяца. Дмитрий живёт у матери. В первую неделю он названивал ежедневно — по три, иногда по четыре раза. Я не отвечала. Потом звонки стали реже. Через день, потом раз в три дня. Теперь он звонит по воскресеньям, раз в неделю. Оставляет голосовые сообщения. Я их не слушаю.
Заявление на развод уже подано. Квартира принадлежит мне, и спорить тут не о чем. Общий счёт я закрыла ещё в марте, но Дмитрий узнал об этом только в мае — когда его карта вдруг не сработала в ресторане. Позвонил прямо из зала, голос растерянный:
«Ирина, тут какая-то ошибка».
Нет, Дмитрий. Это была не ошибка. Просто всё закончилось.
Маргарита исчезла. Аккаунт удалила. Одна знакомая сказала, что она целую неделю не выходила из квартиры, а потом собрала вещи и уехала к родителям в Черкассы. Три года ожиданий, планов, надежд — и один скриншот. Десять минут, и вся красивая история рассыпалась.
Дмитрий, как говорят, уже нашёл кого-то нового. Ему пятьдесят четыре, но он всё ещё уверен: причина никогда не в нём. Вообще никогда.
А я сижу на кухне. На столе лежат тетради. Передо мной стоит одна чашка. В прихожей тикают часы. Сова на полке смотрит стеклянными глазами — целая, я её склеила.
И мне спокойно. Впервые за очень долгое время — просто спокойно.
Скажите, я правильно поступила, отправив тот скриншот? Или надо было уйти молча, без последнего удара?