А может, сам Дмитрий успел наобещать ей слишком много: что к лету всё решится, они снимут отдельную квартиру и наконец заживут вместе, открыто, по-человечески.
Только Маргарита не знала о Светлане. Не догадывалась, что его «служебные поездки» были расписаны сразу на двоих. Не представляла, что цветы, которые он привозил ей по вторникам, нередко покупались по дороге с другой встречи — той самой, четверговой.
Я перевела взгляд на Дмитрия. Он щёлкнул пультом, сменил канал и остановился на каком-то развлекательном шоу. В зале смеялись, он тоже усмехался в такт чужому веселью. Даже не повернулся в мою сторону.
Двадцать шесть лет. Каждое воскресенье я гладила и стирала его рубашки — пять штук, ровно на рабочую неделю. Трижды в неделю собирала ему обеды в контейнеры, обязательно подкладывала бумажную салфетку, потому что он терпеть не мог, когда крышка запотевает изнутри. Провожала его в эти бесконечные «командировки» и верила. Вернее, почти верила. До тех пор, пока больше не смогла.
Я взяла телефон, открыла галерею и быстро нашла нужный снимок экрана. Тот самый, февральский, сделанный с планшета.
Переписка Дмитрия со Светланой. Одно короткое, но предельно ясное сообщение. Там он писал ей прямым текстом: «Светлана, ты у меня одна. С Маргаритой ничего серьёзного. Так, привычка. Скоро всё закончу».
Маргариту он назвал привычкой. Три года — привычка. С ужинами в ресторанах, бокалами вина, ласковыми смайликами и сердечками в переписке.
Я прикрепила этот скриншот в ответном сообщении. Ничего не добавила. Ни приветствия, ни объяснений, ни сочувствия, ни благодарности за откровенность. Только изображение. Его слова — теперь уже перед её глазами.
И нажала «отправить».
После этого я положила телефон на стол экраном вверх. Впервые за последние месяцы не стала переворачивать его дисплеем вниз. Прятать было уже нечего. Я снова придвинула к себе стопку тетрадей.
Через четыре минуты Маргарита прочитала сообщение. На экране появились две синие галочки. Спустя ещё пару минут над строкой возникло «печатает». Она набирала долго. Минуту, потом вторую. Я почти видела, как она стирает написанное, начинает заново, снова удаляет. Три года ожиданий рассыпались из-за одного изображения. Всего одного скриншота.
Но ответа так и не пришло.
Минут через десять её профиль исчез. Вместо имени и фотографии с ухоженными ногтями появился серый кружок и надпись: «Удалённый аккаунт». Пустое место. Три года надежд, одно смелое вечернее сообщение, один снимок экрана в ответ — и десять минут, чтобы всё понять.
Я закрыла мессенджер и раскрыла тетрадь. Алина Комарова, четвёртая задача: ошибка в знаке при переносе. Красная ручка, минус балл.
Внутри не было ничего. Ни боли, ни облегчения, ни злорадства. Такое бывает в школьном классе после последнего звонка: парты стоят ровными рядами, стулья задвинуты, журнал оставлен на учительском столе. Только людей уже нет. И тишина кажется почти громкой.
Дмитрий досмотрел передачу, потянулся и широко зевнул.
— Ир, чай будешь?
— Нет.
Он пожал плечами и вышел на кухню. Зашумела вода из крана. Звякнул чайник. Потом кружка глухо стукнулась о раковину — Дмитрий всегда ставил её слишком близко к краю.
Обычные домашние звуки. Звуки, которые сопровождали меня двадцать шесть лет. Только теперь каждый из них становился последним. Он пока об этом не подозревал. А я уже знала.
Утром Дмитрий ушёл на работу. По привычке наклонился, чтобы поцеловать меня в щёку, но промахнулся: губы скользнули где-то рядом с ухом, почти по воздуху. Я даже не повернула головы. За ним захлопнулась дверь. Я ещё немного постояла в прихожей, глядя на его серые стоптанные тапки. Один тапок завалился набок. Они стояли здесь каждый день. Скоро их здесь не будет.
В школе я весь день держалась собранно и спокойно. Экзаменационное расписание, замены, совещание у директора по поводу выпускного: кто отвечает за шарики, кто договаривается о музыке, кто готовит речь. После совещания ко мне подошла молодая учительница английского и тихо спросила:
— Ирина Павловна, у вас всё в порядке?
Я посмотрела на неё. Ей было двадцать шесть. Ровно столько, сколько длился мой брак.
— Всё хорошо, — ответила я.
И, странным образом, это почти не было ложью.
На большой перемене позвонила Ольга. Мы дружили ещё с педучилища, больше тридцати лет.
— Ир, ты в последнее время какая-то не такая, — сказала она без предисловий.
— Обычная я.
— Нет. Обычная ты другая. А сейчас ты слишком спокойная. Прямо пугающе спокойная.
Я могла бы ей всё рассказать. Даже хотела. Но промолчала. Не потому, что не доверяла. Ольга бы поняла, не сомневаюсь. Просто этот путь мне нужно было пройти самой — без советов, без жалости, без осторожных фраз вроде: «Может, вы ещё поговорите?» или «Дай ему последний шанс». Последний шанс закончился где-то между сообщением «Маргарита, купи вина» и фразой «Светлана, ты у меня одна».
После шестого урока я заперлась в кабинете. Достала из сумки коричневую папку на кнопке, на которой чёрным маркером было написано: «Документы». Я завела её после консультации у юриста и хранила не дома, а в школе, в нижнем ящике стола. Дома Дмитрий мог случайно наткнуться на неё. А здесь был мой кабинет, мой стол и мой ключ.
Внутри лежали копия свидетельства о праве собственности на квартиру, свежая апрельская выписка из реестра недвижимости, справка о доходах. Отдельно — распечатанные переписки, обе, с датами, именами и сообщениями. И заявление на развод в двух экземплярах. Я внимательно перечитала каждую строчку, поставила подписи в нужных местах и аккуратно сложила бумаги обратно.
Вечером я приготовила ужин. Не контейнеры ему на завтра, а нормальную еду на стол: картошку с грибами и салат. Дмитрий вернулся в семь и заметно удивился.
— О, у нас какой-то праздник?
— Сядь.
Он сел. Улыбка всё ещё держалась на лице, лёгкая, ничего не понимающая. Я молча положила перед ним первый лист.