Сведения оказались куда полнее, чем я была готова увидеть.
Я остановилась, не сразу понимая, что смотрю на экран.
«Светлана». Рядом — красное сердечко.
Я коснулась чата.
Там была переписка почти за восемь месяцев. Ещё одна женщина. Возраст я поняла по поздравлению: в октябре Дмитрий написал ей что-то вроде: «С тридцатилетием, моя радость». Значит, теперь ей тридцать один. Светлана. С ней он тоже встречался.
Не так часто, как с Маргаритой. Раз в две недели, бывало — раз в три. Но это не были случайные эпизоды. Всё шло ровно, по расписанию: подарки, рестораны, ночные голосовые сообщения, которые он отправлял, когда я уже спала.
На восьмое марта он купил ей духи за четыре тысячи восемьсот гривен. Даже чек сфотографировал и отправил — похвастался. А мне в тот же день досталась открытка из букета за триста шестьдесят гривен. Дмитрий тогда ещё стоял в прихожей с полиэтиленовым пакетом и с гордостью сказал:
— Смотри, Ира, живые цветы, не искусственные.
Я поставила букет в вазу и поблагодарила.
Четыре тысячи восемьсот — и триста шестьдесят. Тут, наверное, и объяснять нечего.
Но я всё равно начала считать. Такая уж у меня привычка — профессиональная. Каждый день таблицы, часы, нагрузки, ставки, отчёты. За три года на Маргариту у Дмитрия уходило примерно по шесть–восемь тысяч гривен в месяц. На Светлану меньше — около четырёх тысяч, но тоже регулярно. В сумме за три года выходило не меньше двухсот восьмидесяти тысяч гривен. А может, и все четыреста тысяч. Из нашего семейного бюджета. Того самого, куда я исправно относила каждую свою зарплату завуча. Шестнадцать тысяч восемьсот гривен.
Я делала скриншоты. Много. С датами, именами, переводами, суммами. Один из них запомнился особенно. Дмитрий писал Светлане: «Ты у меня одна. С Маргаритой всё несерьёзно, просто затянувшаяся привычка. Скоро закончу, обещаю. Ты же понимаешь, люблю я только тебя».
Три года с Маргаритой — «привычка». Двадцать шесть лет со мной, видимо, тоже привычка. Просто более долгая.
Я переслала всё на запасную почту. Закрыла планшет и вернула его туда, где он лежал.
Во рту стало сухо, будто я несколько часов подряд говорила на педсовете. Я выпила два стакана воды один за другим. Потом машинально вымыла стакан и поставила его на сушку.
На следующий день я открыла новый счёт в другом банке. Не там, где был наш общий, а в соседнем отделении, на другом конце района. Туда же перевела мартовскую зарплату. С апреля настроила автоматическое зачисление.
Дмитрий ничего не заметил. Он зарабатывал больше: инженерная зарплата, подработки. Общий счёт его особо не интересовал. Он просто снимал деньги. Наличными, два-три раза в неделю. Две тысячи здесь, три тысячи двести там. То на бензин, то на обеды, то на подарок коллеге к юбилею.
Ещё через три дня я записалась к юристу. Без истерик, без слёз, без трагических сцен. Пришла с блокнотом и списком вопросов почти на полторы страницы. Юрист — женщина лет сорока, в строгом жакете — пробежала глазами мои записи и сказала:
— Вижу, вы подготовились.
Я только кивнула.
Квартира была оформлена на меня. Наследство от мамы, полученное ещё до брака. Добрачное имущество. Делить там было нечего. Дмитрий был прописан, но регистрация не давала ему права собственности.
Я записала каждое слово.
Следующие два месяца я продолжала жить так, будто ничего не произошло. Завтрак. Школа. Тетради. Ужин. Дмитрий приходил с работы, рассказывал про объекты, заказчиков, какие-то замеры и сроки. Я кивала, ставила перед ним тарелку супа, резала хлеб.
Только смотрела я теперь иначе.
Раньше после его «командировок» я видела лишь усталость. Теперь замечала детали. Запах свежего парфюма, которого утром не было. Рубашку, заправленную не так, как я её гладила. Телефон, который он теперь нёс из машины в кармане, хотя раньше спокойно оставлял на панели.
Однажды в апреле он вернулся из Полтавы на день раньше. Был довольный, мягкий, почти ласковый. Привёз мне коробку сладостей — таких, какие обычно продают туристам. Я взяла, сказала спасибо.
А вечером, пока он стоял под душем, я увидела в истории покупок на планшете: коробку заказали на маркетплейсе с доставкой на рабочий адрес.
До Полтавы он, похоже, вообще не доезжал.
Я убрала эту коробку в шкаф и больше к ней не притронулась.
За те два месяца я ни разу не заплакала. Не потому, что мне не хотелось. Хотелось. Просто в голове уже был план, а слёзы в него не вписывались. Каждый день стал как урок по расписанию: начало, тема, цель, результат.
Пятого мая за ужином Дмитрий между делом сказал:
— Ира, в июне мне надо будет на конференцию. В Винницу. На четыре дня.
Я подняла на него глаза. Он жевал и смотрел в тарелку. Спокойный, уверенный. Двадцать шесть лет лжи — и ни одной складки стыда на лице.
— Хорошо, — ответила я.
Но думала я совсем о другом.
Через три дня мне написала Маргарита. Был май, около половины девятого вечера. На столе лежали тетради, в комнате работал телевизор с футболом. Сообщение было коротким: «Он вас давно не любит. Отпустите его. Вы же умная женщина».
Я перечитала эти строки трижды. И вдруг заметила, что улыбаюсь. Не зло. Не горько. Просто устало.
Она была уверена, что занимает главное место в его жизни. Три года ждала, что Дмитрий уйдёт не от меня куда-то в пустоту, а именно к ней. Видимо, решила подтолкнуть события и написать жене напрямую. Набралась смелости. Возможно, подруги убедили её, что так будет правильно.